Салли Хэпворс – Моя любимая свекровь (страница 18)

– Наверное, да, – задумчиво сказала мама. – Но что ты тогда будешь делать? Привезешь младенца в дом отца? Очень в этом сомневаюсь.

– Найду себе собственное жилье.

– На какие деньги? Кто сдаст дом беременной одинокой женщине, не имеющей ни образования, ни квалификации?

– Я поживу у друзей.

– У каких друзей?

Я промолчала, пытаясь придать своему лицу вызывающее выражение. Но у меня не было друзей, которые могли бы мне помочь. Единственные мои друзья, которые не были за границей или не учились в другом городе в университете, жили с родителями, большинство из которых были друзьями моих родителей. Мне некуда было идти. Мой план был сплошным блефом, и мать вывела меня на чистую воду.

Она накрыла мою руку прохладной ладонью.

– Ну же, Диана, все уже почти позади. Роди ребенка, возвращайся домой и в следующий раз сделай лучший выбор.

Она поцеловала меня в лоб. По ее мнению, дело было закрыто.

В ту же ночь я сбежала.

14

ЛЮСИ

НАСТОЯЩЕЕ…

Сотрудницу похоронного бюро зовут Перл. Это добрая женщина лет пятидесяти пяти с копной крашеных каштановых волос и терпением воспитательницы детского сада. Хвала за нее богу, потому что, как выясняется, после чьей-то смерти сделать предстоит очень многое. Когда Том умер, все организовала Диана, и я до сих пор не понимала, что это за героический был подвиг. Как человек, у которого горе, способен встречаться с распорядителями похорон и выбирать гроб, разбираться с буклетами для поминальной службы, подбирать цветы и одновременно поддерживать других и разбираться с мелочами их жизни? Думаю, мне это предстоит выяснить.

Мы уже несколько часов выбираем то и се в похоронном бюро, но мои мысли витают где-то далеко. Совершенно очевидно, что Джонс и Ахмед вчера навестили Нетти и Патрика и рассказали им о раке… или о его отсутствии. Нетти и Патрик тоже считают, что тут какое-то недоразумение, но я никак не могу избавиться от ощущения, что что-то не так. Почему доктор Пейсли не направила Диану к онкологу? Почему не было записей маммограмм или УЗИ? Зачем Диане было лгать?

Все это не имеет смысла.

– А как же поминки? – спрашивает нас Перл. – Они будут в доме вашей матери?

Нетти вздрагивает.

– Нет. Давайте проведем их в другом месте.

– Согласен, – говорит Олли. – Зная, что мама там умерла… теперь все по-другому.

– Как насчет бара или ресторана неподалеку? – предлагает Перл, и мы все согласно бормочем.

– А теперь к поминальной службе. Некоторые люди, которые предпочитают экуменические службы, все же хотят включить кое-какие церковные гимны. Как по-вашему, Диана…

– Нет, – хором отвечают Олли и Нетти.

– Мама не слишком жаловала гимны, – объясняет Олли.

– Никаких гимнов, – говорит Перл, делая пометку в бумагах. – Ладно, никаких гимнов.

Раньше я об этом не задумывалась, но теперь мне вдруг интересно, почему Диана так резко отвергала свое католическое воспитание. Я ловлю себя на том, что мне хочется спросить ее об этом… и меня охватывает мучительная грусть, что я уже не смогу.

– Ладно, – повторяет Перл. – Идем дальше.

По большей части выбор делаем мы с Нетти. Олли и Патрик сидят, как две замороженные свиные туши, кивают, кряхтят и смотрят на часы. Ближе к обеду Перл предлагает нам с Нетти сходить в кафе на углу за бутербродами.

– Я не голодна, – возражает Нетти.

– Важно, чтобы вы поели, – говорит Перл. Она совершенно тверда и совершенно спокойна. – И захватите что-нибудь для мужчин.

Выйдя на улицу, мы бредем словно через силу. Вдоль дороги проходят железнодорожные пути, и на полминуты в тишину врывается шум поезда. Потом он исчезает, и снова не слышно ничего, кроме нашего дыхания. Нетти поднимает руку, чтобы почесать нос, и рукав ее рубашки задирается, открывая широкое фиолетовое кольцо на левом запястье.

– Что у тебя с рукой? – спрашиваю я.

Она быстро скашивает на меня глаза, потом снова переводит их на дорогу.

– А тебе какое дело?

– Ну же, Нетти.

– Давай просто купим бутерброды, ладно? – тихо говорит она.

Мы делаем еще несколько шагов.

– Ненавижу все это! – взрываюсь я. Внезапно я не в силах больше сдерживаться. – Диане это тоже не понравилось бы. Ты сама знаешь, что не понравилось бы.

Нетти останавливается.

– И чтобы именно сейчас мы собрались все вместе как члены семьи.

– Семьи? – Нетти разворачивается ко мне всем телом. – Вот ты, Олли и дети – это семья. А мы с Патриком… мы… мы просто два человека. Два человека, которые даже не…

– Я знаю…

– Ничего ты не знаешь. Ты не можешь знать.

Я вздыхаю.

– Я так хочу, чтобы все это осталось в прошлом, Нетти. Я хочу помочь тебе пройти через это.

Надежд у меня особых нет, но думаю, что у меня есть шанс. Здесь, когда рядом нет ни Патрика, ни Олли, я чувствую, что смогу достучаться до нее. И я хочу достучаться до нее. Эта семья и так уже понесла слишком большие потери. Сначала Том. Потом Диана. Я не могу потерять и Нетти тоже.

– Мне все равно, чего ты хочешь.

Она отворачивается и идет дальше. Только позднее я понимаю, что она так и не сказала, что случилось с ее запястьем.

15

ДИАНА

ПРОШЛОЕ…

Я слышала, что каждые родители восемьдесят процентов своей энергии тратят на одного ребенка, а прочие двадцать распределяют между всеми остальными детьми. Олли всегда был «восьмидесятипроцентным ребенком». Большую часть его детства я задавалась вопросом, достаточно хорошо ли он ест, достаточно ли много учится, достаточно ли много делает. Он не был самым популярным ребенком в школе, но и не был изгоем. То, что он в целом всем доволен, должно было бы меня утешать, но почему-то только озадачивало. Он хотел пригласить к нам своего друга поиграть или он хотел, чтобы я перестала приглашать к нам этого друга? Его как будто никогда не заботило, так будет или иначе.

А вот Нетти от рождения была такой способной и самостоятельной, так открыто говорила о своих желаниях, что я никогда о ней не беспокоилась. Быть ее матерью было все равно что иметь рядом маленькую равную, которая сопровождала меня повсюду. Если кто-то донимал ее в школе, она тихонько отводила их в сторонку и спокойно объясняла, мол, если они не перестанут подличать, у них не останется друзей, а ведь это будет глупо, правда? Когда я подавала на ужин овощи, а Олли, который на пять лет старше ее, отказывался их есть, она спрашивала: «Разве ты не хочешь быть сильным, как супермен, Олли?»

Однажды, когда Олли было одиннадцать, а Нетти – шесть, они уже несколько часов плавали в бассейне, когда мне понадобилось зайти в дом. Олли и Нетти были хорошими пловцами, так что не было ничего страшного в том, чтобы ненадолго их оставить.

– Приглядывай за сестрой, – наверное, сказала я.

Я пошла на кухню и принялась чистить картошку. День выдался теплый, и солнце било в окно. Когда я взяла последнюю картофелину, меня вдруг охватила странная тревога. Возможно, включился материнский инстинкт. Надо проверить детей!

Выйдя во двор, я увидела клубок тел прямо под поверхностью воды. Я даже не остановилась, чтобы снять туфли, прежде чем прыгнуть в воду.

Первой я схватила Нетти, но Олли держал ее и не отпускал. Я дергала и крутила ее, но он, как якорь, тянул ее вниз. Наконец я пнула Олли в живот, и она высвободилась. Я подтолкнула дочь к бортику бассейна и мгновение спустя сделала то же самое с Олли. Он вцепился в бортик, кровь и вода стекали по его лицу, скатываясь в ямку ключицы.

– Что… скажите на милость… стряслось? – выдавила я, задыхаясь.

– Олли сделал сальто и ударился головой, – выдохнула Нетти. – Я увидела кровь, а он не двигался. Я пыталась спасти ему жизнь, а он пытался утопить меня!

Я посмотрела на Олли, тяжело дышащего у бортика бассейна.

– Ты запаниковал, Олли? Поэтому ты вцепился в Нетти?

Олли не ответил. Он выглядел таким же растерянным, как и Нетти.

И тут я поняла. Одни люди прыгают и пытаются спасти кого-то, кто попал в беду, другие делают все возможное, чтобы спасти себя. Олли не собирался топить Нетти, он просто следовал своим инстинктам, как и она своим.

Мои дети только что показали мне, кто они.