Salem – Фара. Путь вожака (страница 5)

Салем скинул с плеч тяжелый рюкзак, прислонив его к замшелой колодине, с облегчением, будто сбросил с себя целый мир. Ноги горели огнем, спина ныла тупой, настойчивой болью. Он разжег маленький, почти бездымный костерок на сухом спирте – крошечное солнце в этом сером царстве, – вскипятил в котелке воду. Пока она закипала, булькая и выпуская струйки пара, он достал из внутреннего кармана куртки новый, еще чистый блокнот в прочном переплете. Рядом лег заточенный карандаш – его единственное оружие против забвения.

Таум, обойдя окрестности и не обнаружив явных угроз, устроился в паре метров, свернувшись калачиком. Его янтарные глаза, полуприкрытые, все равно зорко сканировали пространство между деревьями, читая лесную книгу, недоступную человеку.

Салем сделал первый глоток горячего чая, согревающая волна разлилась по желудку, отогревая окоченевшую изнутри надежду. Он открыл блокнот и на первой странице крупно, с нажимом, вывел: «Юго-восточный вектор. К «Туманной Бухте». День первый».

И начал писать, уже менее разборчиво, торопливым, живым почерком, иногда зачеркивая и вписывая сверху, будто ведя спор с самим собой.

«…прошли от Фары, по моим прикидкам, километров двадцать. Двигались в обход известных зон. Местность меняется – больше елей. Почва каменистая. Встретили ручей, текший с востока на запад. Вода чистая, питьевая, холодная. Сделали запас. Пересекли старую лесовозную дорогу, почти полностью заросшую. Хороший ориентир».

Он оторвался, посмотрел на серое небо между верхушками сосен, похожее на мокрый холст. «Погода держится. Холодно, но сухо. Если не подведет, завтра должны выйти к предгорьям, которые, по словам Андрея, отделяют наш район от долины Бухты. Таум в порядке. Держится ближе, чем обычно. Чувствую его настороженность – новая территория, каждый запах здесь для него – незнакомый иероглиф. Рея…»

Он на секунду замер, карандаш задержался над бумагой, оставляя крошечную точку. Затем резко, почти с гневом, вывел: «С Фарой все будет в порядке. Лев не даст им распуститься».

Он перелистнул страницу и начал зарисовывать схематичную карту: извилистая линия их пути, похожая на нерв, условные обозначения ручья, дороги. Это была не сухая техническая документация, а живые заметки путешественника, пытающегося запечатлеть и осмыслить новый, безжалостный и прекрасный мир.

Он допил чай до дна, свернул свой импровизированный стол, аккуратно, с почти религиозным пиететом, положил блокнот в карман, поближе к сердцу. Встал, встряхнулся, почувствовав, как затекли мышцы, скуля от усталости. «Пошли, друг. Впереди еще долгий путь. Нам не догнать его закатом».

Таум беззвучно поднялся, потянулся, выгнув спину тетивой, и снова занял свою позицию в паре шагов впереди – живой щит, живой компас. Два силуэта – человека и волка – растворились в сером, безмолвном лесу, словно капли воды в море хвои, оставив за спиной и тепло костра, и память о доме.

А в «Фаре» в это время Лев, стоя на крыше и проверяя укрепления, смотрел на юго-восток. Туда, где лес был самым густым и темным, как спутанная шерсть неведомого зверя. Он ничего не видел, кроме макушек деревьев и нависающих туч, плывущих, как айсберги в ледяном море. Но он знал – там сейчас шел их следопыт. И в тяжелом, каменном молчании Льва была не просто тревога, а суровая клятва: держаться, пока тот не вернется.

Глава 4

Книга 2. Глава 4. Преддверие Бухты

Два дня пути сплелись в однообразное полотно, вытканное из усталости, бесконечных подъемов и спусков. Мир сузился до узкой тропы, вьющейся меж сосен-великанов, чьи ветви, тяжелые от хвои, образовывали над головой непроглядный полог, сквозь который едва просачивался бледный, словно выцветший, свет. Холмы постепенно переросли в невысокие, но крутые горные отроги, словно костяной хребет древнего исполина, поросший колючей щетиной хвойного леса. Воздух, и без того холодный, стал разреженным, словно его выпили до дна, и каждый вдох обжигал легкие ледяной иглой.

Салем шел, почти не чувствуя ног, движимый лишь инерцией и железной волей, что звенела в нем тугим нервом. Его тело стало машиной, а сознание – холодным процессором, отмечающим малейшие детали. Вечером, едва находя в себе силы разжечь скудный костер, он исправно заполнял блокнот. Страницы, шурша, как осенние листья, покрывались паутиной схем, лаконичными заметками и зарисовками нового ландшафта, где каждая трещина в скале, каждый изгиб ручья могли таить в себе семена будущей гибели или спасения.

На третий день лес внезапно расступился, открыв путь к реке. Не широкой и величавой, а быстрой, порожистой, с сероватой, пенистой водой, что с ревом разбивалась о валуны, одетые в скользкие, как кожа пресмыкающегося, мхи. Сверяясь с рассказом Андрея, Салем понял – это естественная граница, последний рубеж перед долиной Бухты. Вода была ледяной, от нее тянуло не только запахом талого снега и дальнего моря, но и чем-то химически-терпким, щелочным, что заставляло ноздри сжиматься, а внутри поворачиваться невидимый штурвал настороженности.

Перебравшись по скользким, ненадежным камням, будто по спинам заснувших речных чудовищ, Салем почувствовал перемену не только под ногами, но и в самой атмосфере. Лес отступил, словно испугавшись чего-то, уступив место голым каменистым осыпям и чахлым, приземистым соснам, изогнутым в немом крике постоянными ветрами. И появился туман.

Сначала это была лишь легкая, сизая дымка, призрачная пелена, стелющаяся по земле, цепляющаяся за камни словно холодные пальцы. Но с каждым шагом вперед она сгущалась, наливалась плотностью, превращаясь в молочно-белое, почти осязаемое полотно, которое поглощало звук, делая мир глухим и слепым. Видимость упала до пары десятков шагов. Воздух стал влажным, тяжелым, как мокрая шерсть, дышать им было все труднее, словно легкие наполнялись не кислородом, а ватой.

Салем остановился, прислонившись спиной к холодному, шершавому валуну, вросшему в землю. Он достал блокнот, и его пальцы, почти онемевшие от холода, с трудом удерживали карандаш, выписывая на бумаге корявые, но четкие знаки:

«Устье реки Серая (название условное). Туман плотный, постоянный. Видимость не более 20 метров. Температура упала. Ветра нет, но ощущение сквозняка на уровне лица. Причина тумана – неизвестна (температурная инверсия?). Таум крайне насторожен».

Он мысленно коснулся сознания волка. Тот замер впереди, в самой гуще пелены, превратившись в еще один серый валун, в статую из плоти и меха. В ответ пришел не образ, а поток чистых ощущений, обрушившийся на разум Салема ледяным потоком: «Много чужих запахов. Старые и новые. Дым. Металл. Колючий запах»

«Колючий запах» – Салем понимал это как метафору, рожденную звериным чутьем. Запах опасности, исходящей от чего-то созданного людьми, чего-то искусственного и смертоносного. Колючая проволока, растяжки, мины-ловушки. Значит, Андрей был прав. Бухта не просто скрыта – она охраняема, и подходы к ней выстланы незримыми лезвиями.

«Иди сзади. Дальше», – мысленно приказал он Тауму, вкладывая в посыл всю силу воли. Образ, который он послал, был ясен и жесток: волк должен раствориться, стать призраком, его задача – наблюдение, а не разведка боем. В этом белом царстве тишины скрытность была важнее грубой силы.

Таум в ответ прислал волну согласия – короткую, как удар сердца, – и немедленно отступил, его силуэт растаял в белесой мгле, словно его и не было. Теперь Салем остался один в этом неестественно безмолвном мире, где даже звук собственного дыхания казался ему оглушительным раскатом, а стук собственного сердца – барабанной дробью, разносящейся на километры. Он проверил предохранитель на винтовке, почувствовав под пальцами шершавый, знакомый металл, и двинулся вперед, ступая как можно тише, выбирая мягкий, предательски хрустящий грунт между камнями.

Туман обволакивал его, липкий и навязчивый, капли влаги оседали на куртке и лице, застилая зрение мерцающей пеленой. Он шел медленно, постоянно останавливаясь и замирая, вглядываясь в движущуюся белизну, стараясь уловить любой звук, который мог бы указать на присутствие других людей или скрытые опасности. Его ноги, казалось, сами помнили, как красться, а разум был чистым экраном, готовым зафиксировать малейшую угрозу.

Через некоторое время его взгляд, напряженный до боли, выхватил из пелены смутные контуры чего-то рукотворного, иного, нарушающего дикую гармонию этого места. Длинный, проржавевший, словно прокаженный, металлический забор с клочьями колючей проволоки, свисающей, как спутанные волосы. Забор был старым, частично поваленным временем или чьей-то силой, но за ним виднелись следы более свежих трудов – натянутые тросы с пустыми консервными банками, вкопанные в землю заостренные колья, явно предназначенные не столько для убийства, сколько для предупреждения.

«Посторонним вход воспрещен», – с долей черного юмора подумал Салем, вспоминая старые, еще довоенные дорожные знаки, кричавшие о частной собственности. Он обошел этот участок стороной, углубляясь в туман параллельно забору, стараясь оставаться в тени скал и редких, покореженных деревьев, чьи ветви тянулись к нему, словно руки проклятых.

Минут через пятнадцать тропа, которую он лишь угадывал под ногами, привела его к более серьезному препятствию. Дорогу, вернее, то, что от нее осталось, преграждал КПП – два бетонных блока, похожих на гробницы, и опущенная металлическая шлагбаумная балка, ржавая и тяжелая. Рядом стояла будка, из трубы которой слабо вился дымок, тонкой, почти прозрачной нитью, вплетающейся в общую пелену. Значит, внутри кто-то был, и этот кто-то мог оказаться как последним лучом надежды, так и первым свинцовым предвестником конца.