Salem – Фара. Путь вожака (страница 4)

Он повернулся к Тауму, который, как тень из древней саги, стоял в паре шагов, вслушиваясь в ночь, в её тайные голоса и шёпоты.

– Таум, – тихо позвал Салем, и его голос прозвучал хрипло и неестественно громко.

Волк плавно повернул к нему свою узкую, умную морду. Янтарные глаза светились в темноте, как два раскалённых угля, в которых таилась вся дикая мудрость этого мира.

– Тебе не жаль, что мы ушли? – спросил Салем, и его слова повисли в морозном воздухе. – Без неё?

Он не уточнял, о ком речь. Таум и так знал. Рея была частью их стаи, частью их дуэта.

Волк несколько секунд молча смотрел на него, не мигая, и Салему снова почудилось, что в его взгляде читается не просто животное понимание, а нечто более глубокое, почти человеческое, разумное размышление, оценка и принятие. Потом Таум издал короткий, хриплый звук, нечто среднее между вздохом усталого старца и коротким ворчанием. И в сознание Салема, не как образ или чувство, а чётко и ясно, лёг не образ, а почти что слово, облечённое в кристальный смысл, отлитое в форму мысли: «Потомство должно быть в логове. В безопасности. Я – тоже должен его охранять»

Салем замер, поражённый до глубины души. Он привык к тому, что их связь – это обмен ощущениями, импульсами, простыми концепциями вроде «опасность», «добыча», «спокойствие». Но это… это была сложная, структурированная мысль. Мысль, полная инстинктивной, волчьей мудрости и безграничной ответственности. Таум не просто скучал по Рее или беспокоился. Он понимал стратегию, видел общую картину так же чётко, как и Салем, и принимал свою роль в ней. Это вызвало в Салеме странное, смешанное чувство – вихрь из удивления, гордости за этого удивительного зверя и щемящей, почти физической боли. Даже он, зверь, существо чистой природы и инстинкта, понимал необходимость этой жертвы, этой разлуки. Это подтверждало правоту Салема и одновременно делало её ещё тяжелее, возводя в абсолют.

– Да… – тихо выдохнул Салем, опуская голову. В горле встал ком. – Ты прав. Должны.

Он протянул руку и погладил Таума по загривку, по жесткой, холодной от ночной влаги шерсти. Больше нечего было сказать. Все слова, все объяснения и оправдания были уже сказаны – мысленно, в ту самую ночь, когда он, глядя в потолок, принимал это решение, отрубая часть себя ради целого.

Салем лёг на тент, устроившись поудобнее, насколько это было возможно, используя рюкзак как твёрдую, неудобную подушку. Холод земли, словно щупальца невидимого существа, медленно просачивался сквозь брезент, пробираясь к костям. Он натянул капюшон посильнее на лицо, пытаясь поймать и сохранить собственное, скудное тепло.

– Охраняй, – отрывисто скомандовал он, закрывая глаза, чувствуя, как веки наливаются свинцовой усталостью.

В ответ донёсся тихий, почти неслышный шорох – Таум лёг у его ног, заняв позицию, с которой ему был виден весь подход к их импровизированному, временному лагерю. Его присутствие было ощутимым, осязаемым, как каменная стена. Не тёплой и мягкой, как у Реи, но не менее надёжной и несокрушимой.

Засыпая, проваливаясь в короткую, тревожную дрему, Салем думал о том, что его «стая» теперь не уменьшилась, не раскололась, а преобразилась, растянулась на многие километры, как эластичная, но прочная паутина. Она тянулась от него и Таума здесь, в этой холодной, безжалостной ночи, до тёплого, освещённого золотым светом окон дома «Фары», где его ждала, дышала и жила другая, не менее важная его часть. И он должен был сделать так, чтобы связь между этими двумя половинками одного целого никогда не прервалась, чтобы приливы и отливы их общей судьбы продолжали свой вечный ход.

Глава 3

Книга 2. Глава 3. Две дороги

Тишина, наступившая в «Фаре» после ухода Салема, была густой и тягучей, как смола. Она висела в воздухе за завтраком, мешалась с дымком от печки и давила на плечи, словно мокрый тулуп. Все делали вид, что заняты едой, но взгляды непроизвольно скользили к пустому месту Салема, а затем ко Льву, ища в его глазах хоть какую-то опору, якорь в этом внезапно распахнувшемся море неопределенности.

Лев чувствовал этот немой вопрос на себе, как физическую тяжесть, будто на него взгромоздили невидимый мешок с песком. Он сгреб в тарелке остатки каши, отпил из кружки глоток остывшего чая и громко, на весь зал, крякнул от удовольствия, словно пытаясь этим звуком пробить давящий гнет.

«Ну что, народ, сыты? Поработаем теперь!» – его голос прозвучал нарочито бодро, почти вызывающе, как треск разрываемой ткани. – «Коля, с генератором разберешься? Вчера опять забарахлил, кашляет, как старик в стужу. Павел, с Ваней – на дрова, надо еще пару штабелей нарубить, зима не за горами, дышит уже в спину. Девчата, по хозяйству знаете что делать. Аня, Рею покорми, да погуляй с ней, чтобы не скучала. Ей сейчас тяжелее всех».

Он встал, отодвинув лавку с грохотом, который прокатился по залу, как гром среди ясного неба. Действовал он, как всегда, решительно, но в его движениях была какая-то новая, несвойственная ему резкость, будто он боялся, что если остановится хоть на миг, то тут же окаменеет. Он не давал никому ни секунды на раздумья, на погружение в трясину тревоги. Его стратегия была проста и прямолинейна, как удар топора: завалить всех работой так, чтобы не оставалось сил ни на что, кроме как рухнуть вечером спать.

Николай молча кивнул, его молчание было красноречивее любых слов, и направился к выходу, тяжело ступая сапогами по скрипучему полу. Павел хмуро поднялся, кивнув сыну, и они вышли в прохладный воздух, навстречу монотонному стуку топора. Работа закипела. Стук топора, рокот генератора, скрип дверей – привычные звуки жизни «Фары» постепенно возвращались, но в них не было прежней слаженности, того самого ритма, что превращал их в музыку. Каждый двигался словно во сне, автоматически, будто куклой управляла невидимая нить долга.

Ольга и Настя мыли посуду у раковины. Вода была почти холодной, но они не замечали.

«Думаешь, он дошел?» – тихо, почти шепотом, так что слова тонули в шелесте воды, спросила Настя, глядя на мыльную пену, в которой, как призраки, отражались их лица.

Ольга вздохнула, проводя тряпкой по тарелке, смывая остатки еды и тревоги. «Не знаю, Насть. Если кто и дойдет, так это он. С Таумом. Они как два клинка в одних ножнах».

«А если… там, в этой Бухте, их не примут? Откроют огонь? Как по тем чужакам в прошлом году?» – голос Насти дрогнул.

«Салем не полезет на рожон. Он сначала все разузнает, как лисица у норы», – сказала Ольга с уверенностью, которую сама не чувствовала. Она вытерла руки о грубый фартук и посмотрела в запотевшее окно, на хмурый лес, стоящий частоколом. «Он оставил нам все, что знал. Теперь наша очередь держаться. Как держится этот дом против всех ветров».

Алиса и Ника в своей импровизированной лаборатории – бывшей кладовке, пахнущей пылью и окислами металла, – проверяли заряд аккумуляторов, собранных из старых батарей. Свет от самодельной лампы отбрасывал причудливые тени на стены, увешанные схемами. Ника молча передавала сестре приборы, ее пальцы слегка дрожали, а глаза были опухшими от слез, будто она всю ночь промочила подушку.

«Он вернется», – вдруг четко, отчеканивая каждое слово, сказала Алиса, не глядя на сестру, уставившись на стрелку вольтметра.

Ника вздрогнула, чуть не уронив мультиметр. «Откуда ты знаешь?»

«Потому что он не оставил этот блокнот, если бы не собирался возвращаться. Это не прощание. Это… инструкция на время его отсутствия. Закладка в книге, которую нужно дочитать вместе». Алиса ткнула паяльником в плату, и едкий дымок канифоли на мгновение скрыл ее выражение лица, словно она сама не хотела выдавать свою надежду.

Лев, проходя мимо, заглянул к ним, его крупная фигура заполнила дверной проем. «Как успехи, светила науки? Батареи живы?»

«Живы», – коротко ответила Алиса, и в этом слове был весь их несгибаемый характер.

«Вот и славно. Будет аварийный запас. Молодцы». Он похлопал косяк двери, словно ободряя саму дверь, и двинулся дальше, к сараю, где Коля копался в механизмах генератора. Лев знал, что его показная бодрость похожа на трещотку, которая пытается заглушить звенящую тишину. Но другого способа он не видел. Если дать слабину, эта тишина поглотит их всех, как трясина. Он должен был быть сейчас скалой, стеной, крепостью. Даже если внутри все сжималось в комок ледяной тревоги за друга.

В сарае пахло машинным маслом и остывшим металлом. Коля, испачканный в саже, что-то мурлыкал себе под нос, ворочая гаечными ключами.

«Ну что, профессор, как железный конь?» – спросил Лев, останавливаясь рядом.

Коля вытер лицо тыльной стороной руки, оставив новую полосу. «Поживет еще, сердце бьется. Просто характер испортился с возрастом. Как у некоторых», – он хитро подмигнул.

Лев хрипло рассмеялся. «Точно. Главное – характер не терять. Ни ему, ни нам».

В это же время Салем и Таум делали первый привал после ночи. Они углубились в незнакомый лесной массив к юго-востоку от «Фары». Местность стала более холмистой, будто земля здесь застыла в момент мощного волнения. Чаще попадались каменистые выходы пород, серые и мшистые, как спины древних исполинов. Воздух был холодным и влажным, он обжигал легкие и оседал на одежде мельчайшей алмазной пылью.