Сафия Фаттахова – Отчуждение (страница 5)

Насиба прокусывает себе руку до крови. Не то что она хочет навредить себе, просто плачет, плачет, а потом вспоминает, как в романах герои прикусывают себе кисть руки или нежное место рядом с локтем (локоток не укусишь, а вот рядом с ним – вполне). Она зажимает костяшку указательного пальца зубами и давит, потом заваривает травяной чай и долго мнет мокрый желтый пакетик в руках, пока труха, некогда бывшая венценосной ромашкой и сладостной липой, не растирается неприятной пастой по ладоням. Идет месяц джумада ас-сани 1442 года по хиджре [18], кровь смешивается со слезами, Насиба ждет развода, который просто невозможно остановить.

Муж никогда не составлял главную часть ее жизни. Подхватив струившиеся в воздухе баллады о гармоничном развитии и личностном росте, Насиба мало размышляла об отношениях с супругом, зато рисовала, встречалась с подругами, придумывала для детей сенсорные коробки с крашеным рисом, ракушками и корабликами из скорлупы грецкого ореха.

Пару лет назад, в сиреневом платке и длинной юбке, она пошла в магазин, на кассе пробили шесть йогуртов, молоко, рис, халяльную говядину в упаковке с зеленым значком и водку. Насиба готовилась объяснять, что водку не пьет, ей лишь нужен растворитель для пищевых красок, но никого не смутило, что мусульманка в платке покупает алкоголь. Стыд и волнение оказались напрасны: да кому ты нужна со своими сенсорными коробками, пробормотала ее внутренняя бабка и быстро умолкла. Дети возились, откапывая в радужных зернышках камешки и ракушки, и никто не засунул рисинку в нос, и все ели шарлотку с корицей и складывали пазл с Голубой мечетью [19]. Вот что занимало Насибу.

Муж не составлял главную часть ее жизни, но развода она не ждала. «Все станет как прежде, все станет как прежде», – только эта нехитрая аффирмация дарит ей смерзшиеся лучи поддержки.

Говорит правду как дышит

«Я вся состою из слез», – думает Насиба. Квартира пахнет залежавшейся едой. Шестилетний Ибрахим, младший сын, помыл себе яблоко и ест, Насиба отмечает это и проходит мимо.

Насиба смотрится в зеркало и кажется себе уродливой: жидкие рыжие волосы, длинный нос, толстые руки, поправляться было глупо. Бодипозитив – развлечение счастливых людей, он предает в беде.

Главный художественный прием женского мира – сравнение. Рядом с женщинами всегда идет тень, она не исчезает даже в краткий зенит. Эта тень совершенна, как совершенны иней и кленовый лист. Насиба смотрит на мир через тень, она сравнивает себя с тенью, ловя ее воплощения в случайно найденных фотографиях. Тень побеждает всегда.

Юсуф возвращается домой поздно. Она подает ужин, который с каждым днем становится скучнее и скучнее: вот она не порезала хлеб, вот забыла солонку и соусы, вот не перелила сок в кувшин, вот не приготовила салат. Перед разводом все это лишается значения. Каждый вечер они успевают повторить друг другу примерно одни и те же слова. От постоянных разговоров Насибу тошнит, но она не может прекратить обсуждать.

Они молча едят вместе с детьми, Малик облизывает пальцы и уходит к себе рисовать. Насиба говорит младшему сыну:

– Ну все, мелкий, иди поиграй немножко, мы поговорим с твоим папой.

Они ведут один и тот же диалог, неизменно беспощадный к Насибе. Патока времени затапливает все отнорочки надежды. А потом наступает новый день.

Ибрахим поет песни из мультфильмов на весь дом, раньше Насиба бы подпела. Малик выбирает новый скин в игре, раньше Насиба бы спросила, что за персонаж. Но Насиба видит только тень. Ей кажется, будто она крадет яркость у всего вокруг: занавески сереют, тускнеют обложки книг, выцветают капоры и накидки. Словно делюминатор Дамблдора, она тушит все огоньки и лампочки, набрасывая на мир покрывало отчаяния и бессилия.

«Быть одной – это не так плохо, появляется куча времени на себя», – улыбается в интервью разведенная мусульманка. Стиль интервью напоминает газетные статьи из «Заповедника» Довлатова. Не верится ни единому слову. Но все же Насиба решает потратить хотя бы часть липкого и одинокого «времени на себя» и пойти в гости к давней подруге Мансуре.

Они виделись раз в полгода. Мансура живет в зеркальном небоскребе, томной пародии на нью-йоркские высотки. В холле охранник подозрительно смотрит на платок, но пропускает. В лифте стоит глянцевая монстера – радость акварелиста.

У сына Мансуры аутизм в легкой форме: если не знать и не наблюдать, то не заметишь, как неловко он перебирает в руках тактильные шарики, как смотрит на тебя в упор, как тяжело ему протыкать пленку отчуждения. Насиба пьет чай с лукумом, сахар отзывается горечью где-то на корне языка.

– Какие у вас прямые волосы. А тут лысина, – ровным голосом сообщает Джамиль.

И Насиба плачет. Вокруг нее вздымаются невидимые спины ящеров, бессилие въедается в морщинки у ее глаз. Джамиль смотрит на нее и раскачивается, он взволнован. Насиба знает, что он всегда говорит правду, точнее, то, что считает правдой. А может ли она быть честной, не умалчивая из вежливости детали? Может ли она говорить, что думает?

И говорит ли всю правду Юсуф? Возможно, его раздражает в ней каждая молекула, и он не смотрит ей в глаза, чтобы не разозлиться. Или так было всегда? Может быть, каждый раз, когда он говорил, что на зеркалах разводы, надо было слышать: «Я тебя ненавижу»?

Не притворяться и говорить правду – это сверхспособность, одна из самых невероятных. Джамиль – супермен этого лживого мира.

Когда Насиба с Ибрахимом возвращаются домой, Малик что-то рисует в планшете. Насиба заглядывает в ванную: белья в барабане стиральной машины нет, значит, Малик его повесил сушиться, пусть рисует тогда.

В десяти километрах от нее, на четырнадцатом этаже Мансура расчесывает волосы, скоро муж вернется с работы, надо заплести косу. Джамиль расставляет на полке маленькие игрушки из коллекции про рыбку Немо: вишневый рак в хоккейном шлеме встает первым, за ним – розовая осьминожка.

– Ты не знаешь, где моя заколка? – спрашивает Мансура.

Заколку Джамиль сломал еще утром, случайно наступив. Треснула хрупкая пластмассовая часть, и он затолкал ее под диван.

– Нет, не знаю.

Как хрусталь

Насиба стала поздно вставать, она чувствует себя простуженной и уставшей. Усталость не проходит, она даже сдала тест на ковид – отрицательно. Ибрахим просыпается раньше, ждет, пока мама встанет, чтобы позавтракать. Она открывает глаза в одиннадцать утра и насыпает им обоим сладкие хлопья в глубокие миски. Малик в школе: приходя, он почти сразу убегает к себе в комнату. Насиба становится жестче, слова тратит экономно.

Насиба постится все чаще: если не есть и не пить весь день, все чувства притуплены. Когда мусульманин завершает день поста [20] на закате, его мольбы чаще принимаются. Насиба надеется, что ее просьба встретит скорый ответ. Просит она об одном: «Облегчи мне это испытание». С ифтаром – ужином после поста – чувства возвращаются: прямоугольнички отчаяния и беспомощности, как в тетрисе у плохого игрока, падают друг на друга. После заката все обретает вкус и цвет – удержать спокойствие не удается. Азан на вечерний намаз означает, что через полчаса она будет пить кофе вприкуску с болью.

Она покупает курс по психологии отношений и смотрит, как худой мужчина с большими глазами и острыми скулами говорит о кризисах, путях, доверии и серьезности. Он очень похож на дядю Насибы, и ей мерещится, что это дядя Али учит ее, как вытачивать близость из закроватной пыли. На сайте еще много всего: запись лекции про флирт за семьсот рублей, аудиокнига за тысячу с чем-то «Как правильно ссориться», десятки курсов любых оттенков. Насиба хочет их все, каждый день оплачивая новое видео, и смотрит, не отводя глаз, иногда конспектирует, оставляет комментарии в закрытой группе участниц курса. Она пытается следовать советам, но Юсуф не очень хочет ни флиртовать, ни вспоминать, ни обсуждать ценности семьи и смыслы. Насиба прозрачна, как горный хрусталь, ее граней не видно на свету.

Она пишет Мансуре:

он все еще хочет развод

Подруга отвечает:

передумает, заедешь?

сил нет совсем, уже поздно

у меня тирамису

Насиба набирает:

вая, оставь мне, завтра приеду

какая хитрая

как Джамиль?

рисует

слушай, я хочу отменить этот месяц, чтобы все было как раньше

может, все еще отменится

Днем Насиба обычно гуляет с Ибрахимом по центру города, потом они идут домой, забредая в магазинчик около их многоэтажки. Сегодня на кассе стоит высокий, широкоплечий, улыбчивый мужчина в тюбетейке. Как и Насиба, он соблюдает по мере сил религиозные правила, старается не задевать руки женщин [21], которые передают ему пробить сыр, мясо, молоко, орехи. «Ассаляму алейкум», – обращается он к ней, когда она кладет на ленту три мороженых в вафельном стаканчике, шесть творожных сырков, нарезной, молоко в синей упаковке и лук. «Ва алейкум ассалям ва рахматуллах», – тихо отзывается она, опустив глаза.

Вечером кассир садится за руль, чтобы заскочить в торговый центр до закрытия: жена составила список покупок, мигнувший в мессенджере сообщением диковинной длины. Вообще он гений ориентирования на местности: не путался ни в каких маршрутах, никогда не терялся в походах, все детство провел за атласом и любил даже синие контурные карты, задания по которым ненавидели, кажется, все дети. Он знает дороги родного города без навигатора, умеет проехать дворами так, как не пришло бы в голову и бывалому таксисту, друзья называют его штурманом. Этим вечером он впервые блуждает в переулках. Приходится выезжать на трассу и сворачивать на обычную дорогу, как же так, откуда там тупик, неужели он забыл. Фонарики над входом в сияющий молл мерцают лунными осколками. Мужчина хмурится и входит внутрь.