Сафия Фаттахова – Отчуждение (страница 4)

Лиза возвращается к скамейке, и ужас говорит громче – громче ветра, громче звериного шипения, громче урагана. Это вновь будто бы не ее чувство, ее тревоги приходят иначе, они здороваются и нарастают, как схватки. «Миу», – стонет котенок позади. Лиза перегибается через спинку скамьи и видит, как большой черный кот шипит на крошечного рыжего котенка. Котенок боится и еле мяукает, зовет маму, должно быть, но мама не приходит. Лиза шикает на кота, отгоняет его, обходит скамейку и садится на корточки рядом с котенком. Он еще не умеет бояться людей и дает себя погладить: миу, мур, мяу. Страх покидает Лизу: чем спокойнее становится котенок, тем легче и ей. Что с тобой случилось, малыш? Где твоя мама?

– Какой миленький и маленький! Давай его заберем! – подбегает Ася.

– Он совсем малютка, ему нужна мама. Лучше поищем ее.

Они ищут и ждут кошку почти до шести вечера, но она не приходит. Ася все настойчивее уговаривает Лизу взять котенка домой. Пушистый и очаровательный, он мурчит у нее на руках.

– Я назову его Тарчин [17], мам, можно?

Тревожный синдром оживает, хлопает крыльями, кудахчет в сердце у Лизы. А что, если у котенка бешенство? Может быть, заранее сделать шесть уколов? А если что-то другое, опасное? Кошки тоже болеют короной. А если он просто болен и умрет у нас дома? Или откажется от еды и погибнет без мамы? Но эти ее тревоги – самые обычные в отличие от недавнего пронизывающего страха. Два часа назад она испытала всеобъемлющий и какой-то нечеловеческий ужас, неприятно было даже вспоминать. И Лизе хочется накричать на Асю, нытье неуместно, никаких котят. Она не кричит, но морщит нос (маска съезжает на верхнюю губу) и говорит самым строгим своим тоном:

– Нам пора уходить, скоро шесть. Надо успеть домой, а то получим штраф за то, что ты гуляешь не в детские часы.

– А Тарчинчик? – Ася умоляюще глядит на маму.

И Лиза срывается на крик:

– Нет, прекрати уже! Хватит!

Они оставляют котенка и уходят, Ася плачет. Лиза передумывает уже у машины и все-таки решается забрать котенка.

Ася на ходу гладит его одним пальчиком за ушком. Она счастлива, что убедила маму забрать кроху к себе. Вот только не ее слова убедили Лизу.

А что, если этот нереальный ужас чувствовал котенок, а Лиза каким-то образом почувствовала его страх? Тогда надо защитить малыша, ведь ему было так жутко и одиноко, а тот черный кот может вернуться. Вот почему она забирает котенка с собой.

Код здоровья

К группе риска Лиза не относится, но ковида побаивается, как и прочих болезней, невроз навязчивых состояний вообще недолюбливает вирусы и грязь. И все же она записалась к врачу, хотя уже полтора года откладывала встречу со стоматологом. По-турецки любая запись на прием называется рандеву (потому что французское влияние), и это довольно забавно звучит для русской барабанной перепонки: у меня сегодня рандеву с автомехаником, например.

Как бы то ни было, рандеву с терапевтом назначено на одиннадцать. Котенок остался ждать, когда вернутся хозяйки: он уткнулся в шерстяные носки, прилетевшие когда-то давно в посылке из Махачкалы, и уснул. Ася рисует в доме соседки Салимы, той самой, которая недавно угощала их своими яблоками.

Обнимая дочку перед уходом, Лиза не чувствует ничего необычного: значит, Ася спокойна, решает она. Да нет, глупости. Неужели она на полном серьезе думает, что может вот так запросто проверить чувства другого? Лиза, ты слишком часто смотрела фильмы про Людей Икс, вот и все. А преподавательнице исламских дисциплин, мягко говоря, не стоило смотреть кино про супергероев.

– Я поехала, ассаляму алейкум.

Лиза оставляет машину на небольшой улочке напротив канцелярского магазина, обещавшего три толстые оранжевые тетради по цене двух. До поликлиники надо немного пройти, солнце все больше походит на летнее. Маска съезжает вниз, а поправлять ее за ушами под платком неудобно. Она носит простые одноразовые маски, потому что их можно просто выкидывать в мусорное ведро, а стерилизация многоразовой превращается в кошмар – как ее стирать, сколько утюжить, и как бы не задеть ей вешалку, шкафчик, ручки дверей, пока несешь в ванную. Однажды она забылась, сняла тканевую маску вместе с хиджабом и бросила стираться вместе с шерстяной одеждой, но стирка при сорока градусах не очень-то стерилизует, пришлось перестирывать.

Склон у дороги весь утыкан крошечными цветочками, похожими на незабудки. Лиза нервничает: неясно, что скажет врач и что сказать врачу. Как описать ее симптомы точно?

«В последний месяц я часто ощущаю сильные, не знакомые мне прежде чувства. Иногда это похоже на чувства зверей, но по большей части человеческие. Мне кажется, что я улавливаю чувства других людей, но не очень понимаю, как это происходит». Да это манифестация шизофрении, детка. Нетипичная, но ты же любишь все нетипичное.

Лиза, ты трусиха, шепчет ей невеселая часть души. Это как если бы Человек-паук вместо спасения людей пошел к дерматологу, потому что от паутины пальчики чешутся.

«В последний месяц мне кажется, что я схожу с ума. У меня много разных чувств, они сильные и почти не мотивированы. Я бы хотела проверить гормоны и дальше все, что потребуется». Уже лучше. А если это действительно шизофрения или какое-нибудь пограничное расстройство? Райхан сказала, что точно нет, но она же только учится на психолога. Она говорит, что эти симптомы ни на что не похожи.

«В последний месяц у меня много странных чувств, я сама не своя. У меня есть психотерапевт, но мне кажется, что причина медицинская. Что можно проверить?» Идеально. Ипохондрик-шизофреник зашифровался.

На входе требуют код здоровья, измеряют температуру, проводят к дозатору с антисептиком. Людей немного, на каждом втором стуле в холле прикреплена распечатка с черно-белым вирусом, соблюдайте дистанцию.

Она проводит в поликлинике несколько часов, сдает анализы, через три дня приезжает еще раз. Эндокринолог, невролог и наконец психиатр по очереди говорят, что с ней все в порядке. Более или менее. Советуют медитировать и попробовать психоанализ.

Неужели это не болезнь? У нее внутри радиоприемник без инструкции, у нее внутри верность собак и равнодушие игуаны, у нее внутри ревность обманутых подруг и жестокость подростков. Лиза хочет разобраться, как это все работает. И ей послано наказание или испытание? Одно от другого в земном мире не отличить.

Лиза идет к машине мимо большого «Мигроса». Черноглазую девочку в плюшевом лиловом комбинезоне оставили смотреть за братиком, а она хочет в магазин с мамой, там светло и шумно. Лиза чувствует смесь тоски и скуки. Она пытается угадать, откуда к ней пришло это чувство, думает, что печалится морщинистая бабушка с тростью, бредущая по брусчатке. Спустя месяца два-три Лиза научится отличать детские чувства, они объемнее и резче, но сейчас она не обращает внимания на семилетнего ребенка у детской коляски справа от нее. Руководство не написано, учебников по гиперэмпатии нет. Впервые в жизни Лиза сталкивается с трудностью, о которой не написано книг (комиксы не в счет). Приходится вслепую идти по ее турецкому Готэм-Сити.

Насиба

Время как патока

Зимний вечер прилип к окну семиэтажки в тихом российском городе с темным озером. Насиба смотрит на мужа, не отводя глаз. Юсуф, высокий, в серой рубашке навыпуск, говорит размеренно:

– Я хочу быть честным с тобой. Все зашло слишком далеко, я не знаю, как жить дальше. Может быть, это кризис среднего возраста, о котором все говорят. Но это неважно. Дети уже не совсем маленькие, лучше сейчас, чем потом. Думаю, нам нужно развестись.

И Насиба не может даже представить, что живет без Юсуфа. Все, что он говорит, лишено логики, здравого смысла и милосердия. Он соглашается дать ей время свыкнуться с этой мыслью, он подождет. Ее привычная жизнь идет как прежде, но лишается сердцевины, как подгнивший ананас, который надо быстро подать в десертах. Раз, два, и желтый цилиндр кидают под раковину к картофельным очисткам. Вот и всё.

Время, как патока, заполняет улицы, реки, дома. Пятнадцатого января 1919 года патока затопила Бостон. Давление разорвало емкости, когда фабрики хотели произвести больше рома, пока сухой закон не вступил в силу. Темная волна сдвинула грузовой состав, обрушила несколько зданий. Время было как патока. Насиба ждет развода, который просто невозможно представить.

Представить невозможно, но теперь очень возможно наблюдать, как в последние десять лет ее жизни вкручивается консервный нож, сейчас мы вынем все, что там внутри. Вот институт, она сидит под каменной лестницей в холле и повторяет лекции по чужим конспектам, ксерокс в библиотеке не работает, а вернуть надо через час; Насиба встает, чтобы пойти купить себе сок, и ударяется головой о лестницу. Вот Юсуф приносит конверт для роддома, он пахнет магазинным лавандовым парфюмом, а цвет у него – мятного мороженого. Вот Малик идет в первый класс, синие шарики, почему-то купленные циркуль и транспортир (рано же!) лежат на полочке над его новеньким письменным столом, сейчас Малику уже двенадцать. Вот край платья плюхается в лужу, слякоть облепляет подол, как черничная манная каша. Все это перекатывается в воспоминаниях, ухает, распаивается, маракасы времени знай себе гремят о переменах.