Сафия Фаттахова – Отчуждение (страница 2)

Лиза машинально ковыряет трещину на пятке, отдирая маленький кусочек кожи, и выныривает из тумана, чтобы вникнуть в финальную реплику Арины:

– Оказывается, мимоза растет большим деревом. Лиза, ты же в Турции, у вас там растет мимоза?

Мимоза, кажется, тут не растет, Лиза ни разу ее не видела. Вечером после онлайн-сессии она прочитает, что в Турции есть и мимоза, и ее злой брат-двойник – ивовая акация, ложная мимоза. У всего есть теневая изнанка, дурная копия. Какую мимозу видела Арина: настоящую или поддельную?

– Не знаю даже. У меня вокруг только бугенвиллея и олеандр.

Олеандр на побережье практически всюду. Он дышит колониальной роскошью и просится в название какого-нибудь незамысловатого детектива или любовного романа: олеандр моего сердца, жестокий олеандр. Все в нем ядовито, и турки называют его заккумом. Ведь заккум – это дерево геенны, пища грешника.

Участницы психотерапевтической группы смотрят друг на друга, как в артхаусном пандемическом триллере: сплошь зум-окошки, грани одной общей художественной территории. Лиза по очереди закрепляет видео каждой участницы, и оно занимает весь экран, и можно разглядывать цветы на чужих окнах, бревна в стенах чужих домов, книги на полках чужих шкафов. В прошлом октябре она нашла на полке за плечом одной участницы точно такую же детскую книжку, которую читала с Асей несколько лет назад, – про науку, с картонными дверками. Ей даже захотелось отомкнуть микрофон и вставить про это ремарку, но слова не находились, остроумие тогда покинуло ее, а неловкость, как прилив, заполняла ямки в песке ее тела.

За девять месяцев Лиза вынула пару колечек из кольчуги, скучала по психотерапевтическим четвергам, почти сблизилась, почти доверяла, без стеснения рассказывала о разводе, конфликтах с дочерью и постоянном беспокойстве.

И все же отчуждение хохочет некрасивым призраком где-то в темноте, будто в башенках над зачарованным замком. Ее ежедневные молитвы, и вера в иную жизнь, и убежденность в существовании моральных норм отделяют Лизу от всех (или так ей кажется). Она не носит хиджаб на сессиях, ведь в группе только женщины, хотя однажды показалась в длинном сером химаре [10]. Иногда невозмутимая или привычно тревожная, Лиза не поворачивается к ним той своей стороной, которая неуместна на психотерапии, той, где стыдливость ценится, женщине лучше оставаться дома и нельзя путешествовать одной, а радоваться предстоящему сексу вне брака неприемлемо. Настоящая Лиза живет в мире, где не празднуют дни рождения [11] и не мечтают о колдовском даре, а на терапию приходит ее урезанная бесплатная версия. Иногда ей кажется, что эти сессии вообще бессмысленны, если ее ключевые ценности неприличны в гештальт-пространстве. Ведь религиозная мораль не допускает для другого никакой иной морали. Но Лиза все равно приходит, говорит о себе, жалуется и смеется, и это забирает силу и придает силу, а значит, совсем уж бессмысленным делом не считается.

Цветет олеандр, цветет мимоза, Арина вяжет темный плед, чтобы укрыть всех страждущих.

Выход там же, где вход

Грядки у соседских домов пролетают за окнами, похожие на золотую пахлаву. Как фисташки поверх сладких квадратиков, над землей высятся юные ростки. Небо покрывается рябью легких весенних облаков, высоко висит лимонная мишень солнца.

Они с Асей поворачивают в переулок близ мечети. Салима, жена имама, машет им, приглашая на чай. Лизе общаться не хочется: до встречи в зуме надо успеть поесть и поработать. Она паркуется у заборчика, высовывается из окна: мераба [12], как ваши дела. Отказывается от чая, принимает в дар несколько яблок, прощается. «Йе, йе» (ешь, ешь), – кричит из сада пожилая женщина, мать имама. В голове начинает крутиться песенка бременских музыкантов, и Лиза выжимает сцепление. От яркого солнца и голосов прохожих голова неприятно тикает слабой болью.

Кругом расстилается мир женщин, укрытых платьями и подбитыми атласной тканью плащами. Мужчин Лиза почти не замечает, смотрит сквозь них, они лишь сливочное марево, червонная дымка. Они Лизу, не совсем отошедшую от развода, почти не интересуют, хотя больно, что Ася растет в неполной семье. Лиза смотрит, как созидается женский мир, как он плетется и вьется. В туниках и чаршафах [13] женщины дышат, откусывают липкую пахлаву, варят кукурузную кашу, обжигаются скворчащим маслом, жаря ласковые эчпочмаки. Чьи-то дочери, иногда жены, иногда матери собирают на столе пазл завтраков, обедов и ужинов, то из десяти деталей, то из пятидесяти. Это простые движения, нетрудные состыковки – пришвартовать оливки, оросить лимонным соком поля лахмаджуна [14], надломить лепешку по пунктиру. Батоны на турецком берегу похожи на вату, пекари пытаются копировать деревенские французские багеты, но дарят хлебу слишком много воздушности, слишком много любви, и буханочка задыхается в нездоровых отношениях со страстным турком-пекарем. Лиза часто печет хлеб сама, ей нравится обминать цельнозерновое тесто для каравая. Домашний хлеб на столе сразу придает всему чудное свечение, как будто луна раскололась лишь недавно, и никто никуда от нее не уходил, и мама не высмеивает ее платки, и к окну клонится горячая жакаранда [15].

Положив на две тарелки сырники из почти несоленого творога, Лиза ставит их на стол, наливает айран, в центре уже ждут баночки с клубничным и абрикосовым вареньем, каймак в прямоугольном пластиковом контейнере и нутелла в банке. Она раньше стеснялась своей пролетарской привычки ставить на скатерть продукты в магазинных упаковках, но перекладывать всегда забывала. В университете на нее еще действовал аргумент бабушки: как мы заправляем кровать каждое утро, потому что того требуют приличия, так и переносим масло в масленку, сыр в сырницу, а варенье – в розетки. Но с рождением Аси она перестала заправлять постель по утрам: зачем в доме лишняя суета и хлопоты с непонятным назначением. А варенье может и в банке постоять.

Пока Ася (не Анастасия, а Асия) собирает бело-желтые домики из лего-кубиков, Лиза проводит короткий урок о посте, до священного месяца остается всего ничего. Ее ученицы собираются со всего мира, в основном казашки и татарки. Многие ее старше и явно успешнее в быту, наверняка они подают масло исключительно в масленках и со специальными ножами-лопаточками. В начале каждого урока есть несколько минут, когда Лиза ощущает, как странно, что она учит тех, к кому сама бы с радостью пошла на ручки. Но слабость уходит, она подключается к эфиру и начинает урок: «Мы с вами остановились на нарушениях поста, которые не требуют искупления, хотя пост все равно нарушается», – и ее голос обретает уверенность с каждой минутой.

Ася шумит, и шум поднимается волной, отвлекает от урока. Кубики стучат, девочка что-то тихо пищит на той особой частоте, от которой звенит в ушах. Голова болит все сильнее. Лиза выключает микрофон (сестры, я вернусь через минуту).

– Тише! Это же просто невозможно!

Ася обиженно смотрит на Лизу, ударяет рукой по лего-деревне смурфиков. Лиза чешет ступню, просовывает ноготь в трещинку на пятке, тянет наверх, трещина кровит. Омовение нарушается, если кровь вытекла из раны. Лиза минуту смотрит, как она вытекает, потом брызгает на пятку антисептиком, кровь продолжает течь. Придется продолжить урок без омовения.

Полчаса между уроком и группой с Ариной всегда незаметны, она еле успевает сварить себе кофе и извиниться перед Асей за то, что накричала. Когда Лиза присоединяется к онлайн-встрече, зум уже живет женскими голосами. Сегодня она больше слушает, чем говорит. Все шеринги, примечания и отступления кружатся о лабиринтах, поисках выхода, что делать, если не получается исполнить желание.

Эльмира, красивая казашка, всегда в наушниках, рассказывает:

– Моя сестра оказалась в опасной истории. Может, не криминально опасной, но неприятной, она потеряла деньги. Я беспокоюсь. Наверное, это про невозможность контролировать. Сегодняшнее поле группы предполагает поиск выхода. Я ищу, ищу, как в кошмаре, но выхода нет.

Дарья, еще одна участница группы, от нее прямо веет летом, наклоняет голову. За ее спиной качается (камера в телефоне, телефон в руках) деревенский дом со стенами из крупных бревен, он напоминает о юге, яблонях и парном молоке из жестяной чашки в горошек. Ее голос звучит громче других:

– Но вот как выйти из этого дурного сна, как перестать ходить кругами? Как сказать: «Проснись, Алиса»?

Лиза не расслышала начало Дарьиной реплики. Алиса – это из сказки? Арина продолжает вязать:

– Я так понимаю, это вопрос ко мне? Думаю, чтобы Алиса проснулась, ей надо увидеть все дороги, по которым она приходит к тупику. Вот она первый раз дошла до тупика, впереди стена. Она отдохнула, с новыми силами пошла в другую сторону, снова, уже другой дорогой, пришла к тупику, стена не поддается. И еще раз, и еще. И в какой-то раз она признает, что пути дальше нет. Ей было очень важно найти эту дорогу, она потратила на это месяц, год, три года, пять лет. Но пути на самом деле нет. И только тогда прозвенит будильник: проснись, Алиса.

Из-за кадра доносится механический голос:

– Я уже проснулась.

Арина смеется:

– У меня умную колонку зовут Алиса. Прямо тот, кого нельзя называть. Так вот, если не признать свое бессилие, героиня не пробудится, она продолжит искать выход в той же плоскости. Только признанием тщетности попыток запускается этот процесс, и Алиса проснется.