Садека Джонсон – Желтая жена (страница 54)

Смахнув ползущую по щеке слезу, я показала ей изнанку платья и дары, лежащие в потайных карманах. Теперь настал мой черед затянуть Джули в корсет, а затем надеть каркас, придающий форму платью. Это был самый настоящий кринолин, а не самодельное приспособление из виноградной лозы, который когда-то приходилось носить мне. Я тронула щеки девушки румянами и подкрасила ей губы. Густые волосы Джули я уложила в высокую прическу и капнула немного духов на шею и запястья. Возможно, красота сделает ее удачливее других невольниц.

– Пожалуйста, не отдавайте меня! – Она снова разрыдалась.

Коль скоро мне приходилось бросить Джули на растерзание волкам, она должна была вступить на этот путь во всеоружии. Я крепко взяла девушку за запястья и заглянула ей в глаза.

– Тебя называют рабыней, но никогда, даже в мыслях, не считай себя ничьей собственностью. Твоя душа свободна! Помни все, чему я учила тебя. Постарайся быть полезной в большом доме. И никому не говори, что умеешь читать.

Она кивнула.

– Господи, защити ее, – пробормотала я, плюнула сперва над левым, затем над правым плечом Джули, как делала моя мама, взяла бедняжку за руку и повела за собой.

Элси, Сисси и Дженис ждали нас позади мастерской, чтобы попрощаться с Джули. Я надеялась, что Грейс Маршалл, учительница, займет девочек, чтобы никто из них не выбежал из дома. Присутствие детей сделало бы расставание еще тяжелее. Томми выскочил из конюшни, бросился к Джули и заключил ее в объятия.

– Как можно было отдать ее? Какой позор! – восклицала Элси, сцепив пальцы, словно в молитве. – Я вырастила эту девочку! Гнев Божий да постигнет злодея!

У меня дрожали колени, пока я вела Джули через двор и открывала дверь таверны. Тюремщик восседал на своем обычном месте в углу зала. Рядом с ним сидел высокий худощавый мужчина. На столе перед ними были разложены бумаги Джули.

Я оставила ее и вышла из зала. Ноги у меня подогнулись, я опустилась на землю посреди двора и завыла в голос.

Глава 36

Крушение

Горе выросло передо мной, словно высокая каменная стена, заслонившая мир: Джули продали, Монро увезли на плантацию, Эссекс чахнет в тюрьме, и во всем, что с ними случилось, виновата я. Вина тяжким грузом легла на плечи. Измученная и сокрушенная, чувствуя себя совершенно разбитой, я отказалась от ужина и легла спать засветло. И все равно проспала: Эбби пришлось разбудить меня и напомнить, что с уходом Джули больше некому позаботиться о детях.

– Я пыталась одеть их, – развела руками экономка, – но они требуют Джули.

Когда я открыла дверь в детскую, девочки с криками бросились ко мне.

– Мама, Эбби сказала, что Джули нет в доме. Когда она вернется? – спросила Эстер, тщетно пытаясь самостоятельно уложить волосы.

– Джули обещала поиграть со мной в куклы, – выпятив губу, пожаловалась Изабель.

Спотыкаясь о ковер, я добрела до кресла-качалки и рухнула в него.

– Девочки, Джули уехала.

– Надолго?

– Когда она вернется, мама? – Джоан вцепилась мне руку.

– Она не вернется. У нее теперь другая работа.

Изабель тут же зашлась оглушительным ревом:

– Не может быть! Она моя лучшая подруга!

Я потянулась, чтобы обнять и успокоить ее, но девочка вывернулась и зарыдала еще горше:

– Нет! Хочу Джули! Хочу Джули!

Запахнув халат на груди, я в изнеможении откинулась на спинку кресла.

– Я тоже! Я тоже хочу Джули, – подхватила вопль сестры Джоан. – Кто теперь будет чесать мне спинку?

– Детка, я помассирую тебе спину.

– Нет! – взревела Джоан. – Ты не умеешь как надо.

Бо́льшую часть дня девочки проводили с няней, пока я работала в мастерской, а вечерами играла на пианино в таверне. Со всеми нуждами дети обращались к ней и привыкли полагаться на Джули гораздо больше, чем на меня. Изабель рухнула на пол и принялась сучить ногами. Я подняла ее, усадила к себе на колени и стала укачивать.

– Все будет хорошо. Не нужно плакать.

– Кажется, я проглотила камень, – всхлипнула Джоан, – у меня животик болит.

Я притянула ее к себе и тоже усадила на колени. Эстер устроилась на ковре возле кресла и прижалась головой к моему бедру.

– Мы обязательно справимся, девочки, вот увидите. Я обещаю.

Когда старшие немного успокоились, я отпустила их и взяла на руки малышку Бёрди. Остаток утра мы читали книжки – каждая из девочек выбрала свою любимую, – а потом все вместе раскрашивали картинки.

– Это для Джули, когда она вернется домой, – пролепетала Джоан, глядя на меня большими, полными надежды глазами. Я погладила дочь по голове.

В этот момент в комнату заглянула Эбби.

– Масса ждет в гостиной, – сообщила она.

Странно, что Тюремщик оказался дома в такой час: для обеда еще рано, и даже к бутылке он начинал прикладываться гораздо позже. Отдав малышку экономке, я направилась прямиком в гостиную, не особенно тревожась о том, что на мне надето простое домашнее платье, а волосы кое-как подобраны на затылке.

При моем появлении губы Тюремщика недовольно скривились:

– Приведи себя в порядок. Мы немного покатаемся. Свежий воздух пойдет тебе на пользу.

– Но как же девочки? Кто за ними присмотрит?

– Сисси скоро подойдет. Давай пошевеливайся. Мы едем прямо сейчас.

Мне хотелось кричать, но я прикусила губу и отправилась выполнять приказание, а вскоре вернулась в нарядном поплиновом платье, кружевном капоре и тонких летних перчатках в тон кружевам. Вероятно, в жаркий августовский день легкая шляпка была бы более уместна, но широкие поля капора хорошо скрывали мое искаженное страданием лицо. Новый кучер Тюремщика Хэмп подал мне руку, помогая подняться в коляску. У этого рослого парня с кожей цвета темной бронзы и пухлыми губами посредине лба виднелся V-образный шрам.

– Поехали, масса? – спросил возница, усаживаясь на козлы.

Тюремщик кивнул. Хэмп натянул поводья и щелкнул языком.

Едва мы выбрались за черту города, как пейзаж изменился: каменные дома и теснящиеся вдоль улиц деревянные постройки сменились обширными зелеными полями и пологими склонами холмов. В воздухе запахло свежестью. За годы жизни в Ричмонде я так привыкла к зловонию тюрьмы, что в первое мгновение у меня закружилась голова. А затем я полной грудью вдохнула напоенный влагой чистый воздух, и томившая душу печаль как будто отступила. Я прихватила с собой вязанье и машинально щелкала спицами, но постепенно пальцы замерли. Хотелось просто смотреть на окружающий мир и наслаждаться ощущением струящейся во мне жизни.

Полдня мы ехали по широкой грунтовой дороге. Затем Хэмп свернул на проселок. Я хваталась за борт коляски всякий раз, когда та подпрыгивала на кочках. Лошади бежали дружной рысцой, поднимая облачка желтой пыли. Вскоре впереди показался фасад большого дома.

– Ты любишь его? – Это были первые слова, которые Тюремщик произнес за все время нашего путешествия. – Я знал, что вы родом с одной плантации. И понимаю, почему тебе захотелось помочь ему. Так ты любишь его? – Лапье пожирал меня глазами.

– Нет, – твердо ответила я, стараясь придать лицу как можно более искреннее выражение.

Тюремщик отвернулся, собрал лежавшие на коленях бумаги и засунул в кожаный портфель. Хэмп остановил коляску возле длинного здания из красного кирпича, выстроенного в георгианском стиле, с широкими боковыми крыльями и белыми ставнями. Дом был гораздо просторнее того, в котором жили мы с Лапье, но раза в два меньше особняка на плантации Белл. Я понятия не имела, куда и зачем мы приехали, но кожей чувствовала: мой мальчик где-то рядом. Коренастый широкоплечий мужчина с тронутыми сединой волосами и приветливой улыбкой встретил нас на ступенях террасы. Две пятнистые черно-белые собаки крутились возле его ног, отчаянно виляя хвостами. Молоденькая темнокожая девочка тянула за веревку панкхи, обмахивая хозяина.

– Добро пожаловать, Рубин. Рад видеть тебя, приятель! – воскликнул мужчина.

– Позволь представить, это Фиби Долорес Браун, мать моих детей и хозяйка тюрьмы Лапье.

– Меня зовут Генри О’Киф. – Мужчина улыбнулся, поцеловал мне руку и проводил через парадную дверь в большой холл с высокими потолками, где царила приятная прохлада. – Полли! – позвал он, глядя куда-то наверх.

Приземистая, крепко сбитая женщина спускалась нам навстречу по широкой лестнице, ее рука скользила по изящным кованым перилам. Светлые волосы были собраны в незатейливый узел, а по загорелым щекам рассыпались веселые девичьи веснушки. Одета она была довольно скромно: простая блузка, никаких пышных юбок и ни одного украшения. Мое платье измялось и запылилось в дороге, но по сравнению с этой женщиной я выглядела настоящей модницей.

Рубин склонился к руке Полли.

– Какое счастье снова видеть вас, – пропел он.

– Благодарю. Я тоже рада нашей встрече. – Женщина кивнула Тюремщику, но ее брезгливый взгляд был устремлен в мою сторону.

– Это Фиби, – представил меня супруг Полли.

– Рада познакомиться, – улыбнулась я хозяйке дома.

– Полли, дорогая, проводи Фиби в гостиную. Пока вы пьете чай, мы с Рубином займемся делами, а к ужину присоединимся к вам.

Рука Полли потянулась к горлу, и женщина несколько раз тяжело сглотнула, прежде чем ей удалось совладать с собой: ясно было, что «желтых жен» вроде меня она не жалует. Мы прошли в гостиную. Это была просторная комната прямоугольной формы, расположенная в передней части дома рядом с главной террасой. Шторы на окнах были задернуты неплотно, и я могла видеть, как Генри О’Киф и Рубин Лапье спустились по ступенькам и направились к небольшому флигелю во дворе, где, как я полагала, находилась контора хозяина плантации. Следом за нами вошла чернокожая женщина, сжимая в руках поднос, на котором стояли чашки, молочник и чайник. Как только мы с Полли устроились в креслах напротив друг друга, другая служанка опустила поднос на столик между нами и налила обеим чаю.