Садека Джонсон – Желтая жена (страница 41)

– Одежды на всех хватит?

– Да, только панталоны заканчиваются. – Сисси поднялась, тяжело опираясь о край стола. Когда она распрямилась, я увидела ее выступающий живот и едва не поперхнулась от неожиданности. Мне пришлось несколько раз сглотнуть, чтобы засевший в горле ком провалился дальше в желудок. Спрашивать о том, кто отец ребенка, не приходилось: и так понятно, что без Тюремщика тут не обошлось.

– Ладно, можешь идти. Я сама здесь закончу.

Отпустив Сисси, я переключилась на девушку и начала задавать обычные вопросы: кто она, откуда родом, как попала в тюрьму. Слушая ответы, я одновременно пыталась переварить захлестнувшие меня эмоции. Нет, я не любила Тюремщика, и все же мы жили с ним как семья. Конечно, когда ребенок Сисси подрастет, то, скорее всего, станет одним из работников во владениях его отца, а мои дети получат хорошее образование и войдут в местное общество как законные дочери Рубина Лапье. И все же эти рассуждения не могли погасить охватившую меня горечь.

Я узнала от Джули, что Монро все больше и больше времени проводит в конюшне, помогая Томми ухаживать за лошадьми, которых оставляли на их попечение гости таверны. Когда я зашла проведать сына, он показал мне несколько монеток – вознаграждение от тех, кто остался доволен работой мальчиков. Вполне возможно, Монро станет таким же отменным конюхом, как и его отец, решила я.

Как только я полностью включилась в работу, Сисси оставила мастерскую и вернулась к своим обычным занятиям на кухне. Тюремщик же воспринял мое выздоровление как знак того, что и ему можно вернуться в мою спальню. Изголодавшись по близости, он стал наведываться каждую ночь. А вскоре я почувствовала знакомую тошноту и поняла, что Сисси больше не единственная женщина в тюрьме Рубина Лапье, кто носит его ребенка. Так и не получив возможности смириться со смертью сына, я вновь забеременела.

Две недели спустя Сисси родила мальчика с кожей цвета спелого ореха и такими же серыми, как у матери, глазами. Эбби сообщила, что роды были трудными, но молодая женщина быстро восстанавливается. Тюремщик никогда не говорил, что хочет сына, но мне тяжело было сознавать, что мальчик, которого родила я, умер, а ребенок Сисси жив и здоров.

– Мама! – позвал Монро, заметив, что я иду через двор.

Голос сына вернул меня к реальности. Он стоял в дверях конюшни и жевал торчавшую из уголка рта соломинку. Точно такая же привычка была у Эссекса. Убедившись, что поблизости не видно Тюремщика, я юркнула внутрь и поспешила следом за Монро в наш укромный уголок на сеновале позади стойла.

– Привет, малыш.

Мы обнялись. Мой мальчик заметно вытянулся, детская припухлость сошла со щек. Я наклонилась и прошептала ему в ухо:

– Когда твой день рождения?

– Шестого февраля тысяча восемьсот пятьдесят первого года.

– Посчитай до двадцати.

Он сложил ладони горсточкой вокруг моего уха и шепотом посчитал.

– А знаешь, я хотел еще кое-что рассказать тебе, – произнес он затем чуть громче.

– Что же?

– Томми обещал научить меня ездить верхом.

– О, это было бы замечательно.

– Мама, а ты умеешь скакать на лошади?

– Немного. Но я уверена, что ты будешь отличным наездником.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что это у тебя в крови. – Я слегка ущипнула его за нос и поцеловала в щеку.

Глава 26

Вольная птичка

Бэзил исчез.

Никто не знал, что с ним случилось. Тюремщик, как обычно, послал камердинера в Рокеттс-Лэндинг[27] забрать новую партию живого товара – невольники поступали в тюрьму дважды в неделю. Но на этот раз Бэзил не вернулся. Тюремщик был вне себя от ярости. Все патрульные отряды рыскали по дорогам штата в поисках беглого раба. Меня поступок Бэзила удивил: он всегда казался таким преданным слугой, готовым беспрекословно выполнить любой приказ хозяина. А теперь выясняется, что камердинер попросту обвел всех нас вокруг пальца. Я втайне молилась, чтобы Бэзилу удалось благополучно перебраться на Север.

Занимаясь привычными делами, я не переставала думать о том, как Бэзил готовил свой побег – месяцами, а то и годами: заводил друзей в порту, знакомился со свободными чернокожими, выясняя, каким образом лучше осуществить задуманное. Если бы я знала о планах камердинера, возможно, мне удалось бы уговорить его взять с собой Монро. Такому мальчику не место в тюрьме Лапье. Побег Бэзила вновь заставил меня задуматься о том, как помочь сыну обрести свободу. Жизнь в большом доме в качестве его хозяйки несколько притупила мою тревогу, теперь же ко мне вернулись решимость и желание действовать.

Каждый вечер за ужином мне приходилось выслушивать злобные сетования Тюремщика, который никак не мог успокоиться из-за потери «лучшего негра» – так он называл Бэзила. Прошло три недели, но поиски ничего не дали: Бэзил словно сквозь землю провалился. Получив отчет патрульных, в котором сообщалось о невозможности вернуть беглеца хозяину, Лапье решил сам взяться за дело. Он отправился в порт, схватил трех подвернувшихся под руку невольников и приволок в тюрьму, где привязал к столбу для порки и начал избивать. Я слышала, как несчастные кричали, что не имеют отношения к исчезновению Бэзила. Однако кнут свистел и свистел в воздухе: казалось, истязания продолжались целую вечность. Когда экзекуция закончилась, рабы не могли подняться на ноги, но Лапье все равно приказал заковать их в кандалы и швырнуть в камеру. Урок, который он хотел преподать остальным, был предельно ясен: если кто-нибудь посмеет укрывать у себя беглого камердинера, поплатится за это жизнью. К концу месяца Тюремщик рехнулся окончательно. Он пил больше прежнего и почти не спал. Я умоляла его успокоиться и взглянуть на вещи проще, но Лапье пропускал мои увещевания мимо ушей.

Отказ Тюремщика проявить толику милосердия даже к таким верным слугам, как Эбби, стал для меня последней каплей: я в полной мере осознала беспредельную жестокость этого человека, когда однажды утром он послал за экономкой. И хотя на этот раз Лапье не заставил меня присутствовать при наказании, я не могла заткнуть уши и не слышать, как кричит Эбби: душераздирающие вопли, казалось, долетают из глубин самого ада. Когда Томми на руках принес ее обратно в дом, тело женщины напоминало кусок рубленого мяса. Металлический запах крови еще долго висел в комнате, где она лежала. Поскольку Эбби и Бэзил были любовниками, Тюремщик считал ее пособницей побега. Я ухаживала за бедняжкой как могла. Эбби поправилась и вернулась к работе, но ее разум был поврежден: она стала неуклюжей и ужасно рассеянной, то и дело впадая в странное оцепенение, постоянно забывала, куда и зачем шла. Теперь Джули, помимо заботы о детях, приходилось исправлять вечные огрехи нашей экономки.

Тридцатого мая 1857 года родилась Кэтрин, наша четвертая дочь. Элси лежала в лихорадке, на Эбби, пребывающую в вечной прострации, рассчитывать не приходилось, а Джули была занята старшими детьми. Поэтому, когда начались роды, я сама вытащила младенца из утробы. Едва завидев крошечное личико новорожденной, я поняла, каким ласковым именем стану называть ее: Бёрди[28]. Моя последняя маленькая птичка. Всё, больше никаких детей, я и так дала ему достаточно.

Сисси занималась стряпней, пока Элси болела. Ее несмышленому сыну явно нравился Монро: он принимался радостно хихикать и подпрыгивать всякий раз, когда мой сын заглядывал на кухню поворковать с малышом. Я стояла в саду, издали наблюдая за тем, как Монро тащит ведра с помоями, и удивлялась, каким же крепким и сильным растет мой мальчик. Тюремщик подошел неслышно. Я вздрогнула, когда над ухом раздался его голос:

– Фиби, ты нужна мне в таверне.

– Пойти переодеться? – спросила я, понимая, что Тюремщику не понравится, если я предстану перед его важными гостями в простом рабочем платье.

– У тебя десять минут, поторопись.

Я отвязала Бёрди, прикрученную куском ткани к спине, передала ее Джули, а сама отправилась одеваться. Эбби, неловкая и медлительная, долго возилась с корсетом, крючками и застежками, но в конце концов ей удалось справиться и нарядить меня в лиловое платье из набивного ситца. Я закрутила волосы в высокий узел и поспешила в таверну. Тихонько проскользнув в зал, я уселась на свое место и заиграла мелодию – одну из тех, что любила мисс Салли. Эта музыка всегда напоминала мне о доме. Бросив случайный взгляд поверх крышки пианино, я заметила Тюремщика, сидевшего за столом вместе с четырьмя мужчинами. Двоих я знала: Сайлас и Дэвид, владельцы тюрем, чьи жены стали моими подругами. Двое других были мне не знакомы, но по долетавшим до моего угла обрывкам фраз я поняла, что речь идет о политике. Тюремщик горячился, на щеках у него выступили красные пятна, даже издали было видно, как сильно он злится.

– Как же так? Мой раб исчез, словно сквозь землю провалился! – Тюремщик в тысячный раз повторил историю о сбежавшем камердинере. – Никогда в жизни я не терял ниггеров, – возмущался он.

– Некоторые из них готовят побег годами. Прохвосты, – откликнулся один из собеседников.

– А эти янки-аболиционисты только подливают масла в огонь. Они что, совсем не признают закон? Ведь у вас есть документы, подтверждающие право собственности! Неужели этого недостаточно?

– Нет, они мыслят совершенно иначе.

– Глупцы!

– А вы слышали о том парне из Массачусетса, который наделал столько шума? – спросил другой политик.