Садека Джонсон – Желтая жена (страница 23)

Джули лежала на своем тюфячке возле гардероба и училась набирать петли на спицах. Я предложила ей устроиться вместе со мной на кровати – достаточно просторной для нас обоих, – но девочка отказалась.

– Чего хотел масса? – спросила она.

– Понятия не имею, – пожала я плечами.

– Он страшный, – прошептала Джули.

– Почему ты так считаешь?

– У него два лица, – еще больше понизила голос девочка. – Только что он приветливо смотрит на тебя, а еще через секунду ты растянут на столбе для порки. Бэзил испытал это на собственной шкуре.

Отложив вязанье, Джули повернулась на бок, натянула одеяло на голову и уснула, прежде чем я успела раздеться и лечь в постель.

После первой встречи Тюремщик начал регулярно приглашать меня к себе. Теперь я каждый вечер сидела в гостиной, пока он читал газету, попивал виски и щипал поданный на десерт виноград. И всякий раз Эбби советовала надеть одно из висевших в гардеробе нарядных платьев, но я продолжала упорно отказываться, не желая возбуждать дополнительный интерес хозяина к моей персоне: вполне достаточно и того, который имелся. Сидя в своем уголке, я в основном молчала, думая о будущем ребенке, Эссексе и фортепьяно. Затем, примерно через неделю после начала наших безмолвных встреч, хозяин приказал Эбби принести кусок яблочного пирога. От одного упоминания о пироге рот мгновенно наполнился слюной: казалось, растущий внутри меня младенец постоянно требует сладкого. К несчастью, тюремный рацион не баловал нас лакомствами. Получив угощение, я и сама повела себя как нетерпеливый ребенок: торопливо разломила вилкой верхнюю румяную корочку, подцепила дольку пропитанного сиропом яблока и поднесла ко рту.

– Не спеши. – Хозяин сверкнул на меня жарким взором. – Хочу видеть, как ты наслаждаешься. Ешь медленно.

Дыхание Тюремщика участилось, но меня его возбуждение лишило всякого удовольствия. Масса внимательно наблюдал за тем, как я снимаю губами с вилки очередной кусок пирога, тщательно пережевываю до тех пор, пока тесто не превращается в жидкую кашицу, а затем глотаю. Лапье подался вперед, щеки у него раскраснелись, а глаза заблестели.

– Давай, оближи ложку, – велел он, – чтобы ни крошки не пропало.

Я сделала, как он просил. Затем отставила пустую тарелку и попыталась изобразить на лице улыбку, заранее зная, что она не затронет глаз.

Дни становились короче, погода – холоднее. Тюремщик все чаще откладывал газету в сторону, предпочитая чтению разговор со мной. Он делился подробностями своего занятия – торговли живым товаром. Я мало что могла ответить на его разглагольствования, лишь кивала в знак того, что слушаю.

Однажды за пудингом он пустился в воспоминания:

– Я родился здесь, в Ричмонде. Мы жили неподалеку, чуть выше по дороге, в небольшой хибарке всего на две комнаты. После смерти отца нужно было как-то самому зарабатывать на хлеб. Особенных капиталов в семье не было, но и голодать я не привык. К тому же на руках у меня остались мать и младший брат, о них тоже следовало позаботиться. Поэтому в шестнадцать лет я оставил дом и отправился на поиски работы.

Дальше он поведал о том, как начал карьеру в качестве странствующего работорговца вроде тех, что привезли меня в Ричмонд. Путешествуя вверх и вниз по Восточному побережью, Рубин Лапье стучался в двери плантаторов, занимавшихся выращиванием табака и риса, спрашивал, нет ли у них живого товара на продажу.

– Обычно требовалось около четырех месяцев, чтобы сколотить приличную партию человек в триста, – пояснял он. – Затем мы двигались дальше на юг. Я преуспел в торговле и заработал хорошую деловую репутацию. Но через несколько лет путешествия утомили меня. Однажды я приметил в городе этот участок земли, выставленный на продажу вместе с расположенными на нем зданиями, и понял: настала пора осесть и расширить дело.

Он купил участок за шесть тысяч долларов и вскоре стал известен как владелец тюрьмы для рабов. Пока Лапье говорил, я молча кивала, стараясь сохранять приятное выражение лица, и рассматривала его крупные мускулистые руки. Чем больше Тюремщик пил, тем яростнее он ими размахивал, как будто отстаивал перед невидимым собеседником свою точку зрения.

Ни разу за время наших вечерних посиделок он не задал вопроса по поводу моего растущего живота. Я полагала, хозяин проводит со мной время, чтобы скрасить собственное одиночество, и недоумевала, почему у него нет жены. Несмотря на регулярные встречи, мой страх перед Тюремщиком не ослабевал, и я по-прежнему оставалась настороже. Однако через несколько недель поймала себя на том, что жду очередного свидания, просто как возможности живого человеческого общения. Рубин беседовал со мной с открытой душой, как сказала бы мисс Салли, и это делало пребывание в тюрьме более-менее сносным. Дожидаясь, пока мастер Джейкоб приедет за мной, я вполне могла потерпеть общество Лапье, приносящее хоть какое-то утешение. К тому же перемена обстановки помогала развеять тоску однообразного существования.

– Ты постоянно смотришь на фортепьяно, – заметил однажды хозяин. – Умеешь играть?

Я сцепила лежащие на коленях руки.

– Да, сэр.

– Иди поиграй, – он мотнул головой в сторону инструмента. – Мне будет приятно.

Меня охватило ужасное волнение, пока я шла к фортепьяно, даже в кончиках пальцев появилось легкое покалывание. Усевшись на пуфик, я прогнула спину, чтобы выступающий живот не мешал. Ребенок начал брыкаться, но я надеялась, что музыка успокоит его.

Первая мелодия, которая пришла на ум, была та же, что я играла мастеру Джейкобу незадолго до его отъезда, – «Прекрасный мечтатель». Поначалу я чувствовала себя несколько скованно, но уже к третьему такту перестала думать о руках: пальцы сами летали по клавишам, а я просто позволила музыке течь сквозь меня, растворилась в звуках, и они уносили прочь отсюда: гостиная, тюрьма, Ричмонд остались далеко позади. Я парила над этим унылым местом, танцевала, кружилась, звала Эссекса, вспоминала маму, плантацию Белл. Казалось, все преграды рухнули и я обрела свободу.

Когда я закончила играть, Тюремщик поднялся с кресла, подошел и предложил мне руку. Я оперлась на нее и встала. Тут-то он и застал меня врасплох – наклонился и быстро поцеловал в шею. Я замерла.

– Я сделал верный выбор, – торжественно объявил Лапье. Он взял розу из вазы на столике и протянул мне.

Я смотрела в сторону, принимая цветок.

– Можно мне вернуться к себе?

– О, прости! – воскликнул хозяин. – Я не хотел напугать тебя. Ты действительно особенная, Фиби Долорес Браун.

Я по-прежнему стояла неподвижно: он преграждал мне дорогу.

– Позволите уйти, сэр? Я неважно себя чувствую.

Он наклонился и поцеловал меня в щеку. На этот раз поцелуй был более жарким и долгим. Меня передернуло от отвращения. До сих пор ни один мужчина, кроме Эссекса, не прикасался ко мне. Я стиснула стебель розы.

– Пожалуйста, сэр, – пролепетала я, чувствуя, как вдоль позвоночника бегут струйки пота.

– Да, можешь идти.

Я поспешила в спальню, плотно затворила за собой дверь и без сил привалилась к ней спиной. Раскрыв кулак, в котором была зажата роза, я увидела сочащуюся кровью рану – шип глубоко вонзился в ладонь. Плеснув воды в умывальный таз, я намочила полотенце и принялась с ожесточением тереть шею и щеку в том месте, где их касались губы Тюремщика. Я терла и терла до тех пор, пока на коже не выступили красные пятна.

Глава 14

Рождество 1850 года

Для нас, живущих на плантации Белл, Рождество всегда было временем, которого с нетерпением ждали. Правила смягчались: мастер Джейкоб позволял тем, кто работал в поле, отдыхать целую неделю – от Рождества до Нового года. Тетушка Хоуп поручала Парротту зарезать самую жирную свинью, а иногда, если лето выдавалось удачным, нескольких кур и ягненка, причем мясо распределяли поровну между слугами в большом доме и полевыми работниками. В выходные большинство обитателей плантации занимались починкой своих жилищ, рыбной ловлей или охотой. Если у кого-то неподалеку имелись родственники, мастер Джейкоб выписывал пропуск и позволял навестить членов семьи.

Каждый вечер на плантации устраивали настоящие пиршества. И даже домашней прислуге разрешалось поучаствовать в них, после того как дела по дому были закончены. На поляне пылали костры, столы ломились от угощения; мужчины пили виски, женщины – сливовое вино, а дети – яблочный сидр. Музыканты играли на скрипках и банджо. Люди пускались в пляс: кружась в танце, покачивая бедрами и отбивая ритм босыми пятками, мы старались прогнать невзгоды и сполна насладиться жизнью.

В сочельник наступало время ежегодной раздачи одежды. Мужчины получали рубашку и брюки, женщины – платье из холстины, дети – новые носки. В прошлом году миссис Дельфина удивила нас, приказав выдать всем женщинам и девушкам ленты для волос. Мастер Джейкоб любил собирать детвору и одаривать игрушками – мячиками, куклами, деревянными поделками. Но большинство малышей с нетерпением ждали, когда дело дойдет до раздачи конфет.

А дальше наступал мой день рождения. Большинство рабов не знают даты своего появления на свет, но мама позаботилась о том, чтобы мне она была известна: 25 декабря 1832 года. Также я знала, что 1850 год должен стать самым счастливым в моей жизни – мне исполнится восемнадцать, и я получу документы об освобождении.