Сабина Тислер – Похититель детей (страница 91)

Было одиннадцать часов двадцать три минуты, когда зазвонил мобильный телефон Марайке. Звонил маресчиалло. Марайке, не говоря ни слова, передала телефон Каю. Она боялась неправильно понять или вообще ничего не понять из того, что собирался сказать маресчиалло. Кроме того она почувствовала, как желудок свело от страха. Она была не в состоянии воспринимать информацию, какой бы она ни была.

Кай внимательно слушал. Время от времени он говорил «va bene» или «subito» и «sicuro»[76], но чаще просто вздыхал, проводил рукой по голове и молча кивал.

Остальные сидели неподвижно. Время остановилось. Даже ветер больше не дул. На какой-то момент Земля перестала вращаться.

Когда Кай наконец выключил телефон и посмотрел на Марайке и Беттину, глаза у него были красными, словно он пил три ночи подряд.

— Они их нашли, — тихо сказал он. — В нежилом доме, который пустовал много лет. Недалеко от Валле Коронаты.

— А Ян? Он жив? — Беттина чуть не задохнулась от этих слов.

— Да, он жив. — Кай кивнул. — Но ему очень-очень плохо. Он в коме. И нет уверенности, что он выживет. «Скорая помощь» как раз везет его в Монтеварки.

Эдда закрыла лицо руками и начала громко всхлипывать.

— Я отвезу вас туда, — сказала Элеонора и встала.

Беттина и Эдда побежали к машине, Марайке на костылях попрыгала так быстро, как только могла, вслед за ними.

— Где эта свинья? — спросил Гаральд.

Кай пожал плечами.

— Думаю, его отвезут в следственную тюрьму в Ареццо. Но точно не знаю.

Гаральд ударил ребром ладони по столу и заходил по террасе, словно тигр в клетке.

— Ян жив, — прошептала Анна. — Сейчас это самое главное. Хоть один выжил.

Эпилог

Берлин / Моабит, ноябрь 2005 года

Вот уже шесть лет он жил в Моабите. Задний двор, первый этаж, тридцать восемь квадратных метров. Он делил свое обиталище с кучей рыжих и черных тараканов, а также крыс, которые пожирали его кухонные отбросы, а в остальном вели себя крайне сдержанно, очевидно, не будучи заинтересованными ставить под угрозу столь удобное содружество. Лишь ночью он время от времени слышал, как пищали крысы, набрасываясь на еду и ссорясь между собой. Он слушал этот писк с удовольствием, воспринимая его как утешение, что он, по крайней мере, не один.

С тех пор как он жил в Моабите, он еще ни разу не убирал в квартире, не наводил там порядок, не выбрасывал прочитанные газеты, не бросал пустые пивные бутылки в контейнер и не относил в мусорный ящик старые упаковки из-под пиццы. За это время хаос вышел из-под контроля, в буквальном смысле слова накопился выше головы, и он уже ничего не мог в этом изменить. Слой, состоящий из мусора и его вещей, устилал пол квартиры, достигая полуметровой толщины, и он мог лишь попытаться хотя бы запомнить места, где были зарыты самые важные вещи.

У него была крыша над головой. Не более того. И иногда этой мысли было достаточно, чтобы почувствовать легкое подобие удовлетворения.

Когда он выходил из дому, то приветливо здоровался со всеми, и с ним тоже приветливо здоровались. Но он ни с кем не разговаривал, поэтому его никто не знал. Никто ничего не знал о его прошлом, о его судьбе. Он был спокойным, приятным квартиросъемщиком с редкими седыми волосами. Он выглядел как семидесятилетний старик, хотя на самом деле ему было всего пятьдесят четыре года. В доме его уважали, потому что он не устраивал пьянок, не слушал громкую музыку и не забивал мусором контейнеры.

Он тщательно следил за тем, чтобы гардины на его окнах были всегда закрыты. Никто не должен был видеть, куда девался мусор, от которого он избавлял сообщество жильцов.

Если он и любил что-нибудь на этом свете по-настоящему, то только свою работу. Уже три года он работал уборщиком в ландгерихте, в суде земли, и был самым чистоплотным, самым приличным, самым основательным и самым надежным среди своих коллег.

Он любил ходить через высокий вестибюль, в котором всегда царила приятная прохлада, он наслаждался звуком своих шагов ранним утром, когда кроме уборщиков в суде никого не было. Огромное помещение с высокими колоннами, галерея, где у него кружилась голова, когда он смотрел вниз, на вход, широкая лестница с необычно низкими ступеньками, по которой можно было подниматься бегом… У него было чувство, что ему позволено работать в священном месте, и это давало ощущение свободы.

Он любил длинные коридоры, полы которых пахли воском и на которых при каждом шаге попискивали резиновые подошвы его обуви. Он не мог себе представить более прекрасной работы, чем водить влажной тряпкой по отполированным до блеска столам в залах заседаний, и для него настоящим счастьем было все же где-то найти пыльный угол. Он тщательно контролировал каждое сиденье, каждый пульт и добросовестно сдавал вахтеру каждый забытый документ, каждую шариковую ручку, каждую зажигалку, даже бумажные носовые платки и наполовину пустые пачки сигарет.

И пока он был в суде и буквально впитывал в себя запах моющих средств, он забывал свою вонючую, забитую мусором квартиру, в которой ему было нечем заняться, кроме как дремать и ждать следующего рабочего дня.

Он называл себя Питом. На Пита всегда можно было положиться на все сто процентов. Он был хорошим приятелем, однако никогда не ходил с коллегами пропустить по рюмочке после работы. И никто из его коллег в суде не знал, где он живет. И никто не имел ни малейшего представления о том, кем он был в действительности.

Этим утром все было иначе. Крысы испуганно разбежались и попрятались за горой подушек, когда он в четыре часа утра скатился с кушетки, чтобы не торопясь найти свою белую рубашку. Он точно знал, что у него есть еще одна, ни разу не надетая и в пластиковой упаковке. Это был рождественский подарок его жены, умершей восемнадцать лет назад. Его фигура вряд ли изменилась, скорее он даже похудел с тех пор, как стал пить меньше пива, потому что на много у него просто не хватало денег. Все эти годы у него не было повода надеть белую рубашку, но сегодня он должен быть в ней. Непременно.

Он нашел ее в половине шестого в самом низу стеллажа, верхние ячейки которого уже давно были сломаны. Было сложно и трудно разбирать стеллаж, чтобы добраться до самого низа, и это увеличило высоту мусора почти на метр, но все же это ему удалось.

Когда он надел новую, с иголочки рубашку, то почувствовал, как в нем поднимается энергия, которая, словно теплая река, вливается в его усталое тело. Такого окрыляющего чувства у него не было уже много лет.

Он едва мог дождаться, когда уже можно будет идти на работу. Если все пойдет хорошо, то сегодняшний день — самый важный в его полной лишений жизни.

Уголовный суд

Марайке била нервная дрожь в первый день судебного процесса против Альфреда Фишера, урожденного Хайнриха, он же Энрико Пескаторе, убийцы ее приемного сына Яна. Ян после спасения из замурованного дома не вышел из комы и пять дней спустя умер в больнице Монтеварки.

Марайке пыталась заглушить боль работой и помогала, как только могла, в расследованиях, которые вели ее итальянские коллеги. В Каза Ласконе, а также в Ла Роччиа были вскрыты бассейны и найдены трупы Филиппо и Марко.

Во всех семи случаях убийств было проведено сравнение следов ДНК с ДНК Энрико, известного также как Альфред Фишер. Сомнений в том, что он был убийцей детей, больше не оставалось. Была доказана также принадлежность зубов всех жертв.

В то время как Марайке изо всех сил работала над процессом, Беттина впала в глубокую депрессию, глушила отчаяние все более сильными медикаментами и уже несколько месяцев была нетрудоспособной. И хотя она вместе с Марайке должна была свидетельствовать перед судом, ее психическое состояние было настолько нестабильным, что ее присутствие на процессе стало невозможным.

Марайке много раз в день звонила ей, постоянно живя в страхе, что Беттина когда-нибудь поддастся внутреннему давлению и совершит что-то необдуманное.

В это утро, за несколько минут до начала процесса, Марайке ходила взад-вперед по коридору суда, крепко прижимая мобильный телефон к уху и пытаясь подбодрить подругу. Альфред получит заслуженную кару, объясняла она в тысячный раз, это совершенно точно. Цепочка доказательств была без единого изъяна, Альфред признался в содеянном, хотя и не испытывал ни малейшего раскаяния. Хотя наказание Альфреда не вернет к жизни никого из детей, но, по крайней мере, можно быть уверенным, что он больше не причинит вреда ни одному ребенку.

До открытия зала оставалось еще двадцать минут. Но уже сейчас все больше и больше людей собиралось в коридоре и ожидало перед пока еще закрытой дверью.

Поэтому Марайке не обратила особого внимания на уборщика в зеленом халате, который, опустив голову, медленными привычными движениями водил шваброй по покрытому линолеумом полу. Правда, в какой-то момент она задала себе вопрос, не глупо ли вытирать пол в то время, когда столько людей ходит по коридору, но сразу же отбросила эту мысль.

Пит посмотрел на часы. Он убрал принадлежности уборщика в маленькое, предусмотренное для этого помещение, снял халат и пошел к входной двери в зал судебных заседаний.

Перед дверью стоял охранник из службы безопасности Кобер, которого Пит знал уже несколько лет. Пит приветливо поздоровался с ним.