Сабина Тислер – Похититель детей (страница 69)

В мойке стояли две грязные чашки для эспрессо. Кто-то сегодня утром пил кофе.

Аллора сделала то, что обычно делала в лесу. Она опустилась на колени и обнюхала весь дом. В воздухе витал легкий аромат, который Аллоре понравился. Но она почувствовала еще и запах загнивающего салата в мусорном ведре, сыра в холодильнике, пыли на полке с посудой и плесени под мойкой. Она чувствовала запах обгоревшей паутины в розетке, которой незадолго до этого пользовались, запах воска на маттони, запах сырости в гардине, даже унюхала единственный червивый орех в корзине, а в постели — специфический запах женщины.

Затем она медленно вернулась назад в кухню и осторожно сняла с крючка фотографию Феликса.

66

Мужчины здесь не было, в этом она была совершенно уверена. Пока она сидела в кустах и наблюдала за домом, светловолосая женщина непрерывно собирала камни в тачку, отвозила их к дороге, высыпала и тщательно подгоняла, чтобы камень как можно плотнее прилегал к камню. Очевидно, она хотела замостить дорогу перед домом. Она вспотела, и Аллоре стало ее жалко, потому что Аллора знала, как длинна дорога от Каза Мериа до Сан Винченти. Чтобы дойти до Сан Винченти, нужно было потратить приблизительно такое же время, как чтобы сварить нонне суп-минестроне. А минестроне варилось долго, потому что у бабушки уже не было зубов и она могла только давить картошку и морковку языком о десна. Аллора представила, что светловолосая женщина закончит мостить дорогу, конечно, лишь тогда, когда станет такой же старой, как и нонна, когда та умерла. И поэтому ей было жалко эту блондинку.

Но постепенно Аллора стала терять терпение, потому что пока женщина выполняла эту глупую работу, она сама не могла забраться в дом. А она хотела положить на стол мужчине эту фотографию. Она так до конца и не поняла, что тогда произошло в Валле Коронате и почему умер ребенок, но она знала, что это его ребенок. Он нес его на руках, он уложил его в пруд, значит, он принадлежал ему. Поэтому фотография тоже должна была быть возвращена ему. Фотография не была собственностью женщины, которая сейчас жила в Валле Коронате. В конце концов, эта женщина была чужой в доме, а фотография принадлежала мужчине с форконе[50].

Хотя она и злилась на него, и боялась его. Но она представляла себе, что если бы у кого-то была фотография ее бабушки, то она все равно должна была принадлежать ей, Аллоре. Она ухаживала за ионной, она отнесла ее в церковь, когда та умерла. И она любила нонну. Определенно, мужчина тоже любил ребенка.

Она подумала, как было бы чудесно, если бы она всегда могла носить с собой фотографию бабушки, и слезы сами полились из глаз. Тогда нонна была бы не совсем мертвой. Порой Аллоре было тяжело оживлять в сердце образ нонны, вспоминать ее и видеть перед собой живой. Она, например, уже не помнила точно, какой у нонны был нос. Ей казалось, что он был толстым, немного кривым, с большими порами, похожими на маленькие дырочки… Но она не была вполне уверена.

Нет, фотография должна быть у мужчины. Пусть даже он был сатаной. Но она не решалась отдать ее прямо ему в руки. Она боялась, что он может и вправду продырявить ее дьявольскими когтями. Поэтому надо было тайно положить фотографию на стол и исчезнуть.

Женщина все еще укладывала камни. Аллора зевнула. При этом ей в рот залетела муха, и пришлось отплевываться. Но она уже проглотила муху, и ее потянуло на рвоту. Наверное, женщина что-то услышала, потому что прекратила работу и стала озираться вокруг. Аллора перестала даже дышать. Но ей так сильно хотелось кашлять, что она чуть не задохнулась, пытаясь удержаться. Ее обычно бледное лицо стало ярко-красным, почти цвета засохшей у нее на лбу крови.

В этот момент женщина потянулась, медленно согнула и разогнула уставшую спину и пошла в дом.

Аллора откашлялась и наконец смогла выплюнуть мертвую муху в кусты. Затем нащупала фотографию, которую засунула под рубашку. Она была теплой и слегка влажной. Аллора вытащила ее и спокойно рассмотрела. Провела пальцем по рукам мальчика и улыбнулась.

В этот момент женщина появилась снова. В руке у нее была книга. Женщина пошла вокруг дома. Чуть погодя Аллора услышала, как на ржавых подвесках заскрипел гамак.

Наконец-то настал нужный момент! Она встала и беззвучно проскользнула в дом.

67

Все окна джипа были открыты, и, когда они ехали по Крете, Анна наслаждалась теплым ветерком. Сейчас, в самую жаркую пору лета, холмы и поля стали коричневыми, луга высохли, и в сочетании с серым цветом скал пейзаж являл собой грустное зрелище.

— Ты когда-нибудь видела Крету весной? — спросил Кай. — В это время она прекрасна! Озимь ярко зеленеет на холмах и качается под ветром. Как океанские волны. Просто фантастика! Весной я почти всегда продаю в Крете дома.

— Я очень хочу все это увидеть!

Анна закрыла глаза. Она пыталась запомнить эти чудесные мгновения. Все проблемы казались бесконечно далекими, и она наслаждалась поездкой по Тоскане, не думая о Феликсе. Мысль о нем была словно жало, отдающееся болью каждый раз, когда к нему прикасаешься. Но сегодня был день, когда она могла забыть о боли.

— Хочешь посмотреть монастырь бенедиктинцев, Аббация ди Монте Оливето Маджоре? Мы как раз будем ехать мимо.

— Ну конечно, почему бы и нет!

Кай проезжал узкие, как игольное ушко, повороты быстро и уверенно. Казалось, его машина срослась с дорогой. Анна была довольно скверным пассажиром. Она любила сама водить машину, потому что замечала неуверенность водителя и вообще терпеть не могла, если кто-то ездил на слишком малых или на слишком больших оборотах двигателя. Ей казалось, что она предугадывает опасность и ошибки других быстрее, чем человек, сидящий за рулем, поэтому редко могла расслабиться. С Каем все было по-другому. Она успокоилась, и ей даже захотелось погладить его по затылку, но она отказалась от своего намерения.

Когда они добрались до аббатства, на стоянке уже было пять больших туристических автобусов.

— Пожалуйста, не надо! — простонала Анна. — Пожалуйста, не надо сейчас никаких туристов, таскающихся по монастырю. Давай посмотрим аббатство в другой раз. Может быть, зимой, когда здесь никого не будет.

— О’кей! — У Кая был такой вид, будто Анна высказала его мысль.

Извилистая дорога тянулась до самого Буонконвенто — средневекового городка, окруженного впечатляюще высокой и полностью сохранившейся городской стеной. Через несколько сотен метров они свернули с федеральной трассы, ведущей в Рим. Дорога стала еще более извилистой, подъемы растягивались на несколько километров, а высоко на уровне горы виднелся Монтальчино.

Кай поставил машину прямо перед кастелло[51], и они медленно пошли по узким переулкам, где временами открывался фантастический вид на долину.

Кай обнял Анну за плечи. «Мы выглядим, как пара, которая уже много лет в браке, — с улыбкой подумала Анна. — При этом я замужем за другим мужчиной, который, наверное, как раз сейчас смотрит на часы, бросает взгляд в приемную и говорит: «Еще три пациента, а потом — перерыв на обед. Надеюсь, фрау Беме не будет снова так много говорить…»

Анна была в восторге от городка. Не такой маленький, как Амбра, не такой большой, как Сиена, уютный, но не вымерший.

— Если бы мне пришлось жить в городе, я бы выбрала этот, — подумала она вслух. — Сиену я тоже очень люблю, но понадобится лет десять, пока я смогу ориентироваться в ней.

В маленькой остерии они нашли крохотный столик на балконе, под которым метров на пятьдесят почти отвесно вниз уходил обрыв и перила которого подозрительно качались. Зато отсюда открывался такой вид на долину и Сан Квирико, что даже дух захватывало.

— На обратном пути непременно заедем хоть ненадолго в Сант Антимо, — сказал Кай, с наслаждением пробуя намазанный печеночным паштетом кростино[52]. — Это одна из самых красивых церквей. Легенда гласит, что ангелы построили ее за одну ночь. Колонны они переносили на головах, а камни — в руках.

— Похоже, ты безнадежный романтик, хотя и не выглядишь таким.

— Я стал им в Италии. Раньше я был совершенно другим человеком. Я был тщеславным yuppie[53], который дважды в месяц ходил к парикмахеру, тратил целое состояние на лосьоны после бритья, периодически разогревал в микроволновке в блестящей от хрома кухне багеты из бистро, за едой смотрел биржевые новости по NTV и звонил в банк, чтобы потом в баре для деятелей искусства, освещенном неоновыми лампами, выпить столько порций джина с тоником, что уже трудно было держаться на ногах. Мое общение продолжалось в среднем с десяти вечера до трех ночи, о моем белье раз в неделю заботились прачечная и химчистка, моя ванная была выложена черным кафелем, а моими единственными домашними животными были вирусы гриппа, которые я раз в году приносил домой из бюро. — Он криво улыбнулся. — Мне кажется, романтика — это нечто иное.

Анна засмеялась:

— Невероятно! А я была верной и заботливой супругой и матерью, которая каждый день, словно фокусник из шляпы, по три раза доставала обеды на всю семью, кормила собаку, кошку и морскую свинку, подыскивала мужу подходящий галстук и застегивала запонки на манжетах, когда мы ходили в театр. В клинике я была медсестрой, санитаркой, ассистенткой на приеме и бухгалтером, а дома еще и учительницей по дополнительным занятиям по любым предметам. Я была той, которая мыла полы в кухне, подметала пешеходную дорожку и собирала урожай яблок. Той, которая должна была придумывать рождественские подарки для всей семьи и которая ни разу не позволила себе завести любовника. Потому что слишком сильно боялась, что однажды это может открыться. Моя романтика выглядела так: летом путешествие на Канары, зимой неделя катания на лыжах в Саас Фе. И прогулки по пляжу. Но это, собственно, только тогда, когда нужно было обсудить какие-то проблемы.