Сабина Тислер – Похититель детей (страница 21)

Он любил эту книгу — это были его мысли. Они были настолько близки ему, что часто казалось, будто он сам перенес их на бумагу. Достоевский и он — по мыслям они были братьями и все больше сливались друг с другом.

Он не имел ничего общего с миром там, снаружи вагончика. Этот мир давил на него, потому что постоянно вынуждал к каким-то вещам. Он был вынужден платить, улыбаться, быть вежливым. Предъявлять паспорт и давать ответы. Он вынужден был терпеть, когда ему желали доброго утра, заговаривали с ним и вовлекали в разговор. Он был вынужден соблюдать законы, правила проживания в доме и правила дорожного движения, он был вынужден звонить по телефону и писать письма, уведомлять, отказывать, договариваться. Все это было ему противно. Он хотел лишь одного: жить и полностью отдаваться своим мыслям, которые считал уникальными и которые его восхищали. Когда-нибудь он запишет их и тем самым воздвигнет себе памятник, чтобы его идеи не были преданы забвению.

Даниэль и Беньямин… Они были его творениями. Он принимал решение об их жизни и смерти, о том, когда и каким образом они будут умирать. Он принадлежал к избранным, которые имели право судить других. И это знание окрыляло его. Его существование имело смысл, было оправданным. Беньямин и Даниэль были его созданиями — Альфред был их богом.

Альфред подскочил, потому что услышал в каменном карьере голоса. Он осторожно отложил книгу в сторону и схватился за бутылку рома, чтобы в случае необходимости нанести ею удар. Мышцы его напряглись. Он затаил дыхание.

Через щель в дощатой стене он увидел ссорящуюся пару. «Пошли вон! — подумал он. — Убирайтесь!» Он не слышал, что они говорили и о чем спорили. Он затаил дыхание и не спускал с них глаз. Они настолько мешали ему, что у него начала болеть голова и затуманилось в глазах. Если бы у него было ружье, он бы выстрелил в них. Он знал это. «Убирайтесь вон, — снова и снова мысленно приказывал он, — пока я не распахнул дверь этого проклятого вагончика и ничего не сотворил!»

В конце концов, без устали жестикулируя и перекрикивая друг друга, парочка удалилась. Когда они исчезли из поля зрения Альфреда, он еще несколько минут напряженно прислушивался, а когда уже ничего не было слышно, вышел наружу, чтобы убедиться, что они действительно ушли. После помочился в песок и снова исчез в вагончике.

На кровати лежало шерстяное одеяло, от которого так разило горечью и затхлостью, словно его не стирали несколько лет. Но Альфреду это не мешало. Это было не то одеяло, на котором лежал Даниэль. В этом он был уверен. То, наверное, забрали на экспертизу. Это его позабавило, и к нему вернулось хорошее настроение.

Он улегся на кровать, завернулся в одеяло и подоткнул его под себя так хорошо, как только смог. И снова ему в голову пришли слова Достоевского: «Обыкновенные должны жить в послушании и не переступать закона, потому что они — обыкновенные люди. А необыкновенные имеют право делать всякие преступления и всячески преступать закон, собственно потому, что они необыкновенные».

«Все, что есть во мне, — необыкновенно», — подумал Альфред и уснул со спокойной совестью.

21

Берлин, январь 1987 года

Марианна Вагнер знала, что после завтрака в семь утра ей нужно проглотить две белые таблетки, а после обеда в двенадцать часов следует растворить большую розовую пастилку в воде и выпить весь стакан, хотя на вкус вода становилась противной. К кофе в четыре часа пополудни ей давали три золотистые прозрачные капсулы, которые она долго сжимала в кулаке и вертела в руках, настолько они хорошо выглядели и на ощупь были не менее приятными. Каждый раз она с жалостью запивала их глотком теплого чая из шиповника без сахара. Иногда после прозрачных капсул ее приходил проведывать Петер. Около пяти вечера. Если еще мог держаться на ногах и хоть чуть-чуть передвигаться. Петер стал потерянным человеком. Он утверждал, что у него отпуск, но Марианна знала, что он врет. Со времени смерти Беньямина прошло уже почти два месяца, а он все еще сидел дома и пил. Он никогда больше не пойдет на работу. Никогда. В этом она была глубоко убеждена.

Петер почти каждый день приползал в клинику, потому что любил ее. Потому что она была его единственной опорой, последним, что у него осталось. Она это чувствовала и понимала, но ей это уже помочь не могло.

Обессиленный, сгорбленный, он сидел на краю кровати, снова и снова рассказывая ей о Беньямине, потому что она хотела знать все. Страдания переносить легче, если не нести их груз одному, если высказать весь ужас, а не думать о нем снова и снова. Он в тысячный раз рассказывал ей, как и где нашли Бенни, как он лежал на холодных как лед носилках в патологоанатомическом отделении. Петер с трудом узнал сына, потому что безжизненное и бледное маленькое личико показалось ему абсолютно чужим. Кожа Бенни выглядела восковой, напоминающей пластилин, и Петер подумал, что мог бы просто забрать сына домой и уложить на кушетку. И Бенни никогда бы не изменился. Не стал бы разлагаться, исчезать. Может быть, лишь покрылся бы пылью.

Петер поцеловал его в щеку. Кожа сына на ощупь была похожа на сыр, который только что вынули из холодильника. А потом Петер потерял сознание.

Марианна завидовала Петеру, потому что он смог поцеловать сына. В ее памяти осталось только прощание с Бенни в то утро, когда она еще не знала, что это было прощание навсегда. Петер смог осознать, что мальчик мертв, потому что видел его труп. А она — нет.

Две недели она размышляла, что же у нее осталось в жизни. Безработный муж, который вот-вот допьется до того, что умрет, неизлечимая болезнь, квартира, за которую скоро нечем будет платить, и мертвый ребенок. Это было меньше, чем ничего.

Она каждый день послушно глотала таблетки и капсулы, а вечером после ужина вводила себе свечки, которые так приятно усыпляли и предупреждали приступы страха. С тех пор как Марианна попала в клинику, ей еще ни разу ничего не снилось. И она была благодарна уже за это. Несколько дней назад, во время какой-то передачи по телевизору, она даже один раз засмеялась, хотя и не могла потом вспомнить, что же смотрела.

Но она уже давно не выполняла никаких упражнений и не могла заставить себя сделать хотя бы пару шагов. Это было ее ошибкой. И она только сейчас это поняла.

Она даже не представляла, что будет так трудно подняться с инвалидного кресла и ухватиться за оконную ручку. Даже после этого ей пришлось несколько секунд отдыхать. Но это было неважно, потому что в это время в отделении никого из персонала не было. Ночная дежурная медсестра сидела в сестринской и читала роман Виктора Гюго «Отверженные». Она сама рассказала об этом Марианне, потому что неописуемо гордилась тем, что в состоянии читать столь монументальное произведение. Таким образом, опасность того, что медсестра зайдет в палату, была довольно небольшой.

В отделении царила полная тишина. Никто не плакал, никто не кричал, никто не ходил по коридору, громко разговаривая сам с собою. Она услышала, как где-то вдалеке на машине сработала противоугонная сигнализация, и невольно улыбнулась: «Господи, ну и проблемы у людей! Покупают дорогие устройства, чтобы защититься от такой банальной вещи, как угон машины».

Предвкушение радости охватило ее, заставило дышать глубже и придало сил. Она повернула оконную ручку и медленно открыла окно. И сразу почувствовала ледяное дыхание воздуха, потому что на ней была лишь ночная рубашка. Ничего не поделаешь. Если бы она попросила медсестру помочь одеться, та точно бы насторожилась.

Теперь предстояло самое трудное. Она уцепилась за открытую створку окна, которая раскачивалась из стороны в сторону и опереться на нее было практически невозможно. Но Марианне удалось чуть-чуть подтянуться и даже, опираясь на руки, слегка подпрыгнуть и сесть на подоконник. Слава богу, он был достаточно широк. Она медленно подтянула левую ногу и свесила ее наружу, держась за оконную раму, чтобы не упасть вниз. Пока что. Время еще не настало. То же самое она проделала и с правой ногой. Теперь обе ноги были снаружи, на фасаде дома, и ей, собственно, оставалось лишь оттолкнуться.

Марианна посмотрела вниз. Далеко-далеко виднелась небольшая часть больничного парка с двумя узкими газонами и двумя скамейками. Три фонаря освещали прямую, как шнур, дорожку. «Неподходящее место для того, чтобы предаваться мечтаниям, — подумала она, — и чтобы прощаться с самым дорогим».

Петер был у нее в пять вечера. «Может, у тебя будет еще ребенок, — подумала она тогда, — с женщиной моложе меня и, главное, здоровой. Если тебе удастся не допиться до смерти, то воспоминания о Бенни постепенно поблекнут. И я даже не обижусь на тебя за это».

Она в последний раз погладила его по волосам, провела рукой по щеке и задержала ее на его губах. Он машинально поцеловал кончики ее пальцев. Сказать она ничего не могла. У нее еле хватило сил, чтобы удержаться от слез.

— Я видел в магазине «Альди» клубнику, — сказал он уходя. — Ты представляешь? Это же с ума сойти! Сейчас, зимой! Я принесу тебе клубнику. Завтра после обеда, когда приду.

Он улыбнулся, как улыбался раньше, двенадцать лет назад, когда они познакомились в кафе. И дверь за ним захлопнулась.