Сабина Сайгун – Спасибо за Смерть (страница 4)

Это была не любовь. Это было что-то гораздо тоньше, опаснее и глубже. Необъяснимое внутреннее притяжение, похожее на ток – не бьющий, но разъедающий изнутри. Между ними была связь, лишенная логики. Она не строилась на словах, не держалась на воспоминаниях – она просто была. Как будто под кожей Кайла жил неуловимый отпечаток Кристины, и каждый раз, когда она исчезала, – он заболевал. Не физически. Тело справлялось. Но что-то в нем ломалось. Он не нуждался в ее любви – он нуждался в ней самой, во вкусе ее тишины, в пространстве между ее шагами, в ее отсутствии, даже в этом. Она стала его отравлением – медленным, изысканным, незаменимым. Не страсть, не нежность – зависимость от самой их связи. И он не знал, что с ним делать, когда этой связи не было.

Брусчатая и узкая дорожка, отходящая от набережной, поворачивала направо к скалистому обрыву, на котором несколько десятков лет располагался всем известный ресторан «Жемчужина». Тот самый ресторан, у входа в который судьба столкнула Кайла и Ивейди, в скором времени столкнув их судьбы в роли заказчика и детектива. Первый, потерянный в сомнениях, и заселивший в душу обман, второй – опытный и холодный, должен был этот обман разоблачить. Первый уже сел за столик и заказал себе воды с лимоном, предчувствуя, что услышанная новость может заставить остановиться кровь в жилах. Второй, не выдавая в лице раздумья и спрятав чувства за неподвижной мимикой лица, взял со стола хорошо упакованный бежевый конверт, аккуратно прошел пятнадцать ступеней, промелькнул в старой арке выхода из здания, неторопливыми шагами пересек улицу, завернул за угол, оказался в нетерпимо сжатом пространстве разделяющим один дом от другого и именующийся на табличке как «Проулок №6», сделал еще несколько шагов, оказавшись на площади. Величественный скелет здания почтенной церкви раскрылся перед ним как книга, и он обернулся в ее сторону, взглянул в расписные окна, как в окна родного дома, сжал крепче конверт отчего тот смялся в кулаке. Медленно, не оглядываясь никуда, он прошел всю площадь. Хорошо зная округу, Ивейди выбирал самые короткие пути и через десять минут в строго оговорённое время оказался в зале рокового ресторана. Удивительно, но зал был пуст. Худощавые официанты тонкими бледными пальцами сервировали столы, расставляя стаканы, посуду, вазы – было понятно, что вечером намечалось какое-то торжество и ресторан не принимал обычных гостей. Ивейди уверенно прошел к столику, который занимал Кайл. Кайла в этом знаменитом месте хорошо знали и понимали, что если из меню был заказан стакан воды с лимоном, то его нахождение тут не будет длиться долго. Ивейди опустился на стул, не оборачиваясь к Кайлу. Окаймлённая со всех сторон стеклом, веранда ресторана открывала неописуемый вид на море. На это самое море, которое бессменно оставалось единственным свидетелем жизни этого города из века в век. Солнце появлялось и исчезало, также коротко висела над этим городом луна, лишь иногда появляясь в черной вечности неба. Ветер приходил из ниоткуда – уходил в никуда, а иногда его и вовсе невозможно было не ощутить. И звезды вырезались из- под облаков нечасто. Такими же приходящими были и дожди, и снега, и облака, и путешественники. Даже горы, окаймляющие город и будто прижимающие его к песчаному берегу моря своими вершинами, не могли зацепить пышное тело облаков и заставить их остаться над ним навсегда. А вот море иногда из любопытства поднималось со дна глубин белой пеленой и вглядываясь в даль в секундном порыве оглядев всю округу, а потом со всей мощью ударившись о скалы, о песчаный берег, либо о железные прутья, поддерживающие балясины ресторана, падало вниз, сползая в свою мощную, никем неизведанную стихию, сливаясь со своими неизведанными, таинственными и безграничными водами. Глаза Ивейди блеснули, но тоской. Он снова сжал в кулак верхнюю часть конверта, которую удерживал в руке. Перевел глаза на Кайла и чуть слышно прошептал: «Кайл, жизнь – это карта, маршрут которой выбираешь ты сам. Как я понимаю маршрут твоей карты был безобиден и так обычен. Ты резко решил его поменять. Никто не имеет права осуждать или наставлять тебя. Я всегда знал, что у людей нет судьбы. Мы ее пишем сами. Сами прокладываем свой путь – страшно одно, что конечная остановка любого пути – это смерть. Вы все умрете! Поэтому живи здесь и сейчас. Если эта великая истина дошла бы до каждого сердца и ума, поверь мне, Мир был бы совсем другим. История не знала бы войн, человек не знал бы зависти, подлости. В ваши души не заползало бы зло и не было бы желания вечного поиска света. Прислушайся ко мне, я открою это окно и вышвырну этот конверт в это море, а ты открой душу и вышвырни из нее ее. Твое сердце, если уж жаждет любви, найдет ее снова, или же попытается возродить ее там, где она некогда была. Иногда мы пускаемся в поиски, не осознавая того, что делать это не к чему. Мне кажется Кайл, у тебя есть обьекты, которые воистину нуждаются в твоей любви. Вот оно человеческое эго, из-за которого вы порой не замечаете столь ясно видимое. Если ты прислушаешься ко мне – избежишь большой трагедии, – Ивейди резко остановился, будто имел некую способность слушать чужие мысли и сейчас услышав несозвучные, но пронесшиеся в голове Кайла мысли, он смолчал.

–Ничего вечного нет! Довольствуйся мгновением страсти, вкуса и жизни – именуй их счастьем, ведь именно из этих мгновений и состоит вся короткая, бессмысленная человеческая жизнь, – последние слова Ивейди прошептал, ощущая, что все сказанное им лишь эхо вокруг них двоих. Кайл и был тут, и его не было.

Кайл терпеливо дослушал, поначалу ощутив, как комок боли подкатил к его горлу, наполнил каждый кусочек его тела, потому что он четко понимал о ком говорит Ивейди, но, а потом мысли его будто покинули голову и оказались там, рядом с ней. Последние слова Ивейди он уже не слышал, находясь рядом лишь физически. Это состояние Кайл стал замечать за собой давно, порой осуждая себя за некое пространственное отдаление от реальной жизни. Это состояние появилось у него с тех самых пор, как он потерял мать, которая могла подолгу и со всем вниманием выслушивать его. После ее ухода заполнить пустоты молчаливой души он решил сам. Может, оттого и впустил в свою жизнь молодую Кристину. Кайл поднял на Ивейди покрасневшие от слез глаза.

– Ивейди, я много чего понимаю. С этой ситуацией мне следует разобраться самому. Я ценю ваши советы, хотя не считаю, что вы обязаны мне их давать. Думаю, вам не стоит отказываться от уже завершенной работы и тем более от хорошего гонорара.

– Гонорар – дело относительное. Иногда от него можно и отказаться, зная какой ценой потом будет расплачиваться за него заказчик или объект заказа, – холодно ответил Ивейди, – Вот в этом и разница между нами! Вы люди ведётесь на чувства, я живу умом и логикой.

– Не могу понять твоего разграничения между тобой и людьми. Если мы есть люди, то кто тогда ты? И если нами руководят чувства, то позволь за них отвечать.

– Как-нибудь и ты узнаешь истину. В основном о ней узнают перед уходом. Думаю у нас будет еще время об этом поговорить. Может быть, и я есть человек! За эти долгие … очень долгие года жизни на земле мне тоже тяжело различить, где есть я, что есть вы, а может, на этой земле есть только МЫ. Ведь я с теми же страстями, с теми же мечтами, и почти с той же душой. Разве что одно различие – Я вечен, а вы когда-то уйдете, Я даже могу сказать вам когда! – договорив, Ивейди положил руку на стол и медленно отодвинул от себя конверт.

Несколько минут он не сдвигал с конверта руки, будто подумывая еще раз, а потом, собравшись с мыслями резко встал и двинулся в сторону выхода из ресторана.

– Гонорар вышлешь наличными, – прошипел он по пути, внезапно скрывшись в дверях и оставив на веранде Кайла, бежевый бумажный конверт, худощавого официанта в обреченной униформе и бушующее неукротимое море.

Тебе когда-нибудь приходилось лгать? Тогда ты наверняка знаешь, тому тебя ведь учили, что ложь это нехорошо, но никто тебе не рассказывал, как бывает сладок ее яд. Яд замедленного действия. Как обжигающе он ложится на иссохшие губы проникает в тебя, заполняя каждый кусочек тела, ударяет в голову, в мысли, в мечты и может изменить всю твою жизнь, навевая в самое ухо страстным женским голосом «Я тебя хочу. Я тебя люблю». Влияние этого яда может длиться по несколько часов в чужой постели, в чужой квартире, в каком-то номере отеля и даже в салоне твоего любимого автомобиля. Он тебя кормит, он тебя питает. В твои пятьдесят два он хватает тебя за стянутый на поясе ремень, и тянет за собой далеко, высоко, а порой на самое дно…

Кайл слизал с губ этот яд, захлопнув дверь автомобиля и схватившись обеими руками за послушный кожаный руль, он так часто делал, когда голове было тяжело на плечах. Рядом с ним будто подсмеиваясь, порой ухмыляясь, надменно дразня его и жестоко плюнув в самое сердце, заколов его предательским ножом, лежал хладнокровный бежевый конверт. Из него словно злой язык, словно ползучий змей вывалились и лежали жестокие фотографии, рассказывающие о трехдневной жизни Кристины. Ее короткий маршрут к той квартире, куда он забрасывал тело и душу, убегая от реальности всего мира, к тому отелю, где она не была с ним и появлялась у его входа с новым другом – намного моложе его. Кайл крепче впился в руль и опустил на него отяжелевшую голову крепко сжав глаза. А в них сменяясь друг за другом как картинки, мелькали фрагменты из недавнего прошлого и началось это прошлое с того момента, как она влетела в его судьбу, создав в ней тайный неповторимый мир двух, так вовремя встретившихся любовников. Он шагающий на встречу к непонятному, все чаще оборачивающийся на прошлое, а последнее время и вовсе живущий им. Она, закинутая в этот город на несколько дней, но приземлившаяся тут на долгие три месяца ради него…, а теперь получается, не ради него; а теперь ее надо исключить из памяти, вырвать из сердца, погасить в себе только что пробудившийся огонь и пуститься в давно уже определившийся маршрут, проложенный между домом и офисом его большой компании. Кайл выжал педаль газа изо всех сил, автомобиль, будто сопереживая хозяину, резко загудел и рванулся во мрак ночной улицы, увозя Кайла далеко от этого огнедышащего места. Туда, где ему всегда было хорошо. Какие-то двести километров и, он окажется в самом родном и безопасном месте на земле – в доме его детства, где каждый уголок, каждый цветок и каждое дерево были преданными и молчаливыми стражами всех его печалей.