Сабина Сайгун – Мона (страница 2)

Франко поправил седые усы и тоже сделал шаг в игре. Часы на стене кабинета тихо тикали, показывая вечер. Он отложил игру и вздохнул.

– Я не узнаю тебя, Франко! Ты становишься ни тем Франко, которого я всегда знал. Где твоя уверенность?

– Я теряю былой контроль над собой, когда разговор заходит о Моне.

Лицо пожилого директора цирка резко изменилось. Мелкие морщинки вокруг глаз стали глубокими и заметными, взгляд стал мутным и тяжёлым, а лицо внезапно покраснело.

– Со дня смерти Софии в моей жизни есть одна радость – моя дочь. Моя задорная, взбалтошная дочь, Байс… Я не переживу, если что с ней случится.

– Упаси Господь, Франко. Не бери в голову. Что может произойти с нашей Моной? Доиграем? – ухмыльнулся Байс, допивая совсем холодный чай.

– Нееет! – протянул Франко и встал на ноги.

Во многом внешне Мона была похожа на отца. Черты его стареющего лица сохранили в себе аккуратные и правильные контуры. Ростом он был мужчина выше среднего, в меру плотный и стройный. Хотя густые волосы его и длинные усы давно поседели, в глазах Франко светились живость и здоровье. Они блестели. Всю свою жизнь Франко Сайарес посвятил цирку, который достался ему по наследству от отца, а тому, в свою очередь, от его отца. Тогда ему было тридцать два. Жизнь кипела в нём, билась ключом, но, потеряв отца, он приобрёл нового друга и, русло молодой жизни пришлось пустить в тяжёлую работу цирка. Франко ведал всем – собственноручно составлял программу выступлений, договаривался о гастролях, приглашал к себе на работу восходящих звёзд, которых он определял на глаз. Все лучшие артисты, клоуны, гимнасты, акробаты выступали под руководством Франко Сайареса, в его «Зелёном Цирке», как раз на те годы приходится его знакомство с Океану. С начинающим восемнадцатилетним гимнастом- акробатом, работающим в качестве гастролёра в летнем сезоне в цирке старого итальянца Ленотти. Франко потрясло его выступление, за которым он наблюдал больше тридцати минут с верхнего ложа.

– Нет слов, Ленотти, этот малый нечто! – восхищался Франко, устремив глаза на Океану. Он пригласил его в свой цирк на постоянную работу. Отношения с Ленотти разладились, а скоро и к цирку его потерялся интерес и Ленотти вернулся в Италию.

– Познакомься, Софии, это Океану. Ты будешь очарована лёгкостью его выступления, его обаянием, которое рассыпается на людей прямо из-под купола цирка.

Софи, супруга Франко, тогда была в положении и ждала появления на свет Моны и, хотя лицо её натягивалось в радушную улыбку, когда она пожимала холодную руку совсем молодого Океану, мысли её плутали где-то очень далеко. Всё чудилась ей удобная тахта и поднос спелых, сочных апельсинов. Немногословный Океану ещё несколько раз пожал тонкую руку женщины и исчез вместе с новым начальством дальше, туда, к манежу. Бархатный манеж тогда только был натянут. Повсюду лежали красочные, газовые шарики. Мимо пробегали красноносые клоуны, стройные гимнастки, иногда за кулисами разносилась громкое ржание коней и громкий мужской возглас отчётливо повторяющий – «Алле!». Океану вздрагивал. Хотя работа цирка и его повседневная жизнь ему не нова, но голос, который принадлежал тогда ещё молодому дрессировщику Байсу, он запомнил надолго. Каждое утро, в шесть тридцать он просыпался именно на это бойкое и грозное – «Алле!». Софии родила в тот самый год, когда цирк гастролировал по всей Испании и со всех плакатов зрителю улыбался молодой Океану, с гипнотизирующим взглядом акробата – гимнаста. «Воздушные полёты» Океану многие помнят до сих пор. Сколько было поклонниц и вздохов в зале, когда он отпускал себя с неимоверной высоты в пучину мрака, в бездну, в самое сердце «Зелёного Цирка». Океану было девятнадцать, когда на свет появилась Мона. Франко было тридцать три. Несмотря на молодой возраст, в Франко всё чаще стало возникать желание – оставить всё, и уехать с семьей куда-нибудь далеко.

– Цирк ваша жизнь, господин Франко, – отряхнул его мысли тогда Океану, устремив в него свой пронзительный взгляд, – Он уже поглотил вас, как и меня! И никуда от него мы не сбежим!

Океану снова поднялся под купол, а Франко зашёл в кабинет. Всё! Желание быстро развеялось. Мона росла на манеже, на манеже сделала первый шаг, пережила первое падение и первым словом её оказалось, что-то вроде «цак», что в переводе с детского значило «цирк». Прошло пять лет, Моне тогда исполнилось шесть. Франко потерял любимую жену. Она умерла от тяжёлой болезни, накатившей тогда на Европу, оставив его и Мону в холодном шатре цирка, совсем одних. Многие тогда разбежались в поисках реальной работы, прекратились выступления.

Занавесы покрылись пылью, потускнел красный цвет манежа, в цирке запахло пустотой. Разве что Байс, и оставшийся сиротой его племянник, семилетний Роберто так и остались рядом. Никуда не ушёл и Океану, время от времени, протирая турники, стрясывая тиковые занавесы у входов, укрепляя качающиеся трапеции под куполом, перебирая и перекладывая с места на место весь клоунский гардероб, обновляя гримёрный кольдкрем и веря с пылом идолопоклонника в мировое величие цирка, и в его бессмертность. Тяжёлые времена прошли, обрисовав лицо Франко общей, не покидающей его усталостью и мелкими морщинами, усыпав голову чуть пробивающейся сединой. Он больше вздыхал, чем улыбался. Моне исполнилось четырнадцать. К тому времени цирк Сайареса стал известен на всю Испанию. Все вместе, в составе двадцати одного человека они объездили чуть ли не всю Европу. Казалось, жизнь пошла своим чередом, заняла своё место.

– Я о чём подумал Байс, – Франко пальцами закрутил ус и снова сел в кресло.

– О чём же?

– В последнее время что-то странное происходит с Океану. Я старался поговорить с ним много раз – увёртывается.

– Что именно, Франко?– настороженно спросил Байс.

– Он сам не свой. Мне о многом с ним нужно поговорить.

– К примеру?

– Я обратил внимание, что и выступления у него не такие, как прежде. Роберто – восходящая звезда нашего цирка! Думаю, ты понимаешь, о чём я.

– Ещё как! Роберто… Он с каждым разом всё больше и больше радует меня! – довольно сказал Байс и откинулся в кресле назад, сев по удобнее, – он мне как сын. Я очень люблю его. Всю свою жизнь я посвятил цирку, манежу и конюшне. Роберто будет моей радостью к старости. И, если честно, не хочется мне, чтоб он по нашим с тобой стопам пошёл.

– И мне он как сын – вырос на глазах. Как быстро прошли годы, Байс! – Франко вздохнул, – Жду, не дождусь их свадьбы с Моной. Вот бы нам – двум старикам внукам порадоваться. Увидеть их,– Франко задумался. Глаза его наполнились влагой и по щекам потекли слёзы, – Видела бы это Софи, Байс.

– Она гордится тобой Франк. Ну! – Байс встал на ноги и, подойдя ближе, похлопал его по плечу, в знак поддержки.

– Цирк возложим на Океану. Он -единственный, кто сможет всем этим заправлять и единственный, кто достоин твоего места.

– Нет, Байс, цирк я передам Роберто и Моне. А дальше пусть распоряжаются сами, как хотят. Это будет последнее, что мы сделаем для наших детей. А за Океану я буду приглядывать. Мне кажется, он устал от этих шатров. Они ему наскучили.

– Не можем же мы, просто, изгнать его, Франко, как старую собаку!

– Нет, конечно! Я не об этом. По-моему, надо сужать время его выступлений. Дорогу молодым!

– Гм! Не знаю, как можно такое ему сообщить…

– Я сам займусь этим, а сообщать ему ничего не надо.

– Господин Байс, Рыжак уже на манеже, – воскликнул, ворвавшийся в кабинет, Идальго.

– И что тут особенного? – грубо спросил Байс.

– Он снова не даётся, не подчиняется!

– Ах, что мне делать с этим конём, что за проклятие?!

Байс встал на ноги и быстро вышел из кабинета к манежу, откуда разносились громкое ржание и стук копыт, не подчиняющегося смотрителям, коня.

До выступления оставалось всего – ничего. Всего лишь несколько дней. Казалось, всё было готово. С раннего утра Океану подробно разучивал сценарий выступления, иногда поднимая голову наверх и внимательно вглядываясь в перекрёщенные струны трапеции, по которым, раскачиваясь, придётся проходить с одним условием – не под каким предлогом не смотреть вниз. Надо будет шире расставить руки, всё напряжение оставив в локтях и ладонях, чтоб удерживать равновесие. Да, и спина. Её надо будет держать совершенно прямо, чтобы сбавить давление в полусогнутых коленях. Ни в коем случае нельзя закусывать губу, проявляя таким образом, неуверенность и даже страх высоты. Нет! Лицо должно быть спокойным. Мысленно Океану репетировал все движения, представил себя в узком цирковом костюме, подчёркивающим контуры тела. Он улыбнулся своим видениям, ощущая, как кровь подошла ближе к щекам, и сердце стало стучать вдвойне сильнее, отбивая пульс в висках и шее. Азарт! Океану быстрыми шагами подошёл к свисавшему сверху сплетённому канату, пропустил его, обкрутив им правую ногу и сильными движениями рук, вмиг оказался наверху, где недавно сидела Мона. Он видел цирк с высоты, мало кому удаётся увидеть его отсюда, особенно зрителю. Тут он прячет все свои переживания, тут он старается не смотреть вниз, хотя взгляд так и тянется туда, то ли от любопытства, то ли от напряжения. Океану вдохнул запылённый воздух, почувствовав сыроватый запах внутри, знакомый запах, скапливающейся под купол цирка за целые сутки. Площадь в воздухе под трапециями была натянута сетью. Это на время тренировок, а потом сеть снимут, оставив под ним только красно пятно манежа. А вот он – свисающий на заржавелых лесках старый друг – одноглазый фонарь. Вот тот, кому никогда не доводилось спускаться вниз. Стекло в нём, хотя и было протёрто до блеска, но именно оно выдавало немалый возраст фонаря. Океану было удобно его рассмотреть, свет в нём был погашен. С вышки до следующей вышки, между которыми была протянута тонкая нить, было шагов двадцать, а шажков – сорок. Океану выдохнул воздух, сделал несколько движений, натянув тело и, сделал шаг. Нить натянулась и чуть спустилась под тяжестью веса его тела. Вторая нога сама по себе прислонилась к первой, невыносимо режущая и дрожащая под ногами проволока прошла между пальцами. Он двигался дальше, порой пошатываясь, ловко делая короткие шаги, поддерживая баланс вытянутыми по обе стороны руками. Мышцы в теле собрались, икры в ногах подтянулись, чуть ли не к коленям. Он полудышал, стараясь всю тяжесть удерживать в ногах. Железная вышка уже показывалась совсем впереди, как он услышал доносившееся наверх эхо знакомого голоса. Она плакала! Океану машинально выпрямился, опустив вниз голову по направлению звука, будто забыв, что стоит на натянутой струне. Взгляд его наполнился вниманием, мысли совершенно оторвались от реальности. Всё происходило в минуты, если не в секунды. На манеже появилась маленькая тень со светлыми волосами. Океану всмотрелся, желая понять, что происходит внизу, определяя по тону, что Мона плачет и, внезапно потеряв равновесие, упал в самый центр сети. Голова закружилась – такого с ним давно не происходило. Он отряхнулся и, открыв глаза, ощутил на себе ни один удивлённый взгляд. Франко Сайарес смотрел на него, придерживая одной рукой тиковые занавесы у входа на манеж. Роберто стоял недалеко от него, пронзая его удивлённым и настороженным взглядом. Губы его были сжаты, а глаза блестели каким-то неописуемо довольным блеском зависти и самодовольства. Океану закусил губы, стараясь даже не думать, что и Мона была тут и наверняка, увидела его позорное падение.