Сабина Сайгун – Мона (страница 1)
Сабина Сайгун
Мона
У бурных чувств неистовый конец,
Он совпадает с мнимой их победой.
Разрывом слиты порох и огонь,
Так сладок мёд, что наконец и гадок:
Избыток вкуса отбивает вкус.
Не будь ни расточителем, ни скрягой:
Лишь в чувстве меры истинное благо.
«Ромео и Джульетта»,
акт 2, сцена 6.
Пер. Бориса Пастернака
В пустом цирке было темно и холодно. Горячее дыхание вырывалось наружу едва заметным серым облачком, которое куда-то исчезало спустя всего лишь мгновение. Мону это веселило, поэтому она старалась по глубже вдыхать сырой воздух и выдыхать всё более заметное глазу, облачко. При каждом выдохе её пухлые, розовые губки натягивались в красивую улыбку, а глаза задорно скатывались к носу, чтобы не упустить исчезновения «облачка» в воздухе. Прошло совсем немного времени и это занятие ей стало надоедать. Она зевнула, выпрямив спину и стряхнув плечи. Локоны светло русых волос пружинисто дёрнулись и снова тяжело упали на плечи. Она сидела под самым стеклянным куполом цирка на страшной высоте. Глаз с большим трудом различал только первые ряды кресел, в то время как места за ложами и галерея совершенно утонули во мраке. Пальчики и носик Моны стали замерзать, со временем ускользнул и румянец на щеках. Она приподнялась, любознательно взглянув вниз, на красный бархатный манеж цирка. Пространство внизу, под ногами, казалось бездной. Мона не вздрогнула. Наоборот, всё тело её наполнилось бодростью, тонкая спина выпрямилась, кожа эластично натянулась, гордо выставляя правильные контуры красивого женского тела. Мона вытянула ногу, подтянув к себе рукой свисающий перед ней сплетённый канат. Всего несколько резких, но мастерских движений и он у неё в объятиях. Она спустилась вниз. Утренняя жизнь цирка стала закипать. Несколько артистов полусонно развалились в креслах первого ряда у самого входа в конюшни, покуривая вонючие сигареты и, о чём-то неохотно разговаривая. Мужчина в цилиндре грозно посматривал на упрямого коня, отказывающегося выполнять команды, каждый раз злобно сжимая в руке длинный бич. Иногда бич взвывал в воздухе и, вовсе стороны разносилось горькое ржание мускулистого животного. Он вставал на дыбы, судорожно двигая передними ногами. Рыжая грива взвивалась в воздухе и по всему телу животного пробегала щиплющая боль.
– Дядюшка Байс, – вскрикнула Мона, отпустив канат и бросившись на встречу упрямому животному, – Ну, что вы ?!!! Не надо!
– Рыжак! – она обратилась к коню, поглаживая его рукой по гриве. Животное успокоилось, потягивая ноздри и податливо склонив голову, – Рыжак! Мой Рыжак! Дядюшка Байс, вы его изнуряете. Не мучайте его, – Мона по-детски наивно поджала губы.
– Милая Мона, до выступления осталось всего несколько дней. А он всё упрямится и упрямится!
Дядюшка Байс, несмотря на исполнившиеся недавно пятьдесят лет стоял посреди манежа, волтижируя, выпрямив спину и приставив одну к другой ноги. В складках его чёрного фрака стал отражаться свет электрического фонаря. Суровое лицо его резко сменилось лишь при одном взгляде на Мону. Он улыбнулся.
– Идальго, уведите коня. Воды всего лишь полведра и совсем немного сена.
Постукивая копытами, Рыжак исчез в дверях конюшни вслед за маленьким коренастым Идальго, ведущим его за поводья.
– Ах, Мона, с твоим сердцем тяжело будет жить, – вздохнул дядюшка Байс, устремив взгляд на стоящую рядом Мону.
– А где Роберто? – всматриваясь в ряды залы, задорно спросила Мона.
– Я его не видел. Наверняка, помогает готовить стенды.
Со вчерашнего вечера Роберто был напряжён. Мысли его целиком были наполнены лишь одним- всё ближе и ближе подходившим днём выступления. Казалось, всё уже было готово – красочные щиты стендов были расставлены во всю залу, вышки, с которых начинают выступления акробаты, были установлены, по четыре стороны манежа высились круглые, одноглазые электрические фонари, во все стороны раскидывающие радугу разных цветов. Цирк дышал всей широкой грудью. Костюмы клоунов были почищены, до блеска натёрта обувь. На этажерках в гримёрных давно уже разложились косметика и различные аксессуары. Роберто видел всё это и ещё больше наполнялся волнением, сам тому изрядно удивляясь. Это не первое его выступление. Мысли должны быть свободны от всего, тело должно быть спокойно, глаза должны блестеть, отражая уверенность и хладнокровие. Он втискивал в голову эти наставления, всё также ощущая в глубине души тревогу. Ему было чуть больше двадцати. Лёгкий в движениях, Роберто всем своим видом напоминал какую-то птицу. Именно птицу – аккуратную и тонкую. Его серые глаза выдавали любое душевное волнение, иногда бегая из стороны в сторону, как загнанный зверёк, иногда мирно всматриваясь во мрак залы, когда сердце начинало биться всё сильнее и сильнее, тело вытягивалось, напрягалось и, он совершал безумный прыжок, кончиками пальцев, прорезая воздух и, выискивая в нём, знакомые, холодные руки партнёра-акробата. Эти руки он ощущал всего лишь мгновение и снова воздух. Лица внизу становились мелкими точками. Одноглазый фонарь, сменив красный цвет на белый, следил за каждым его движением, выискивая его в темноте и освещая короткие перелёты. Порой он на него злился, ведь приходилось подолгу щуриться, а оттого в голове начинало сильно болеть. Ловкий акробат и ловкий фонарь! Роберто вздрогнул, вспомнив одно из выступлений в Барселоне. Это было два года назад, ему только что минуло девятнадцать, когда во время представления он сорвался с воздушного турника и, пролетев мимо сетки, упал на песок манежа. Его тотчас же, пораненного и бесчувственного унесли за кулисы и там, изо всех сил стали трясти за плечи, чтобы быстрее привести в себя. Он очнулся и застонал от боли. Рука была вывихнута. И тут к нему подошла Мона, с знакомой ему улыбкой «грациозной наездницы». Она вдохнула в него небывалые силы лишь одним появлением. Он смутился, но улыбнулся.
– Не волнуйся… Я уже на ногах, – прошептали дрожащие от боли губы.
– Я рядом… Я тут, – услышал он уже сквозь обморок от невыносимого страдания, унося с собой сладкое ощущение, что она рядом. Мона рядом.
– Ах, вот ты где! – послышалось у выхода из цирка. Роберто узнал звучный голос и обернулся, улыбаясь стоящей перед ним Моне.
– Я ищу тебя повсюду, Роберто!
– Что-то произошло?
– Отец против! Отец снова против моего выступления, против моего участия в постановке… Он меня изжить из цирка решил! – Мона недовольно надула губы и сложила руки под грудью, притопывая правой ногой.
– Мона, – тихо обратился к ней Роберто, – Успокойся! Нельзя так… Да, он не прав, но это же отец. Он желает тебе лучшего.
– Ему меня не понять, Роберто. Да, он и не хочет этого делать! Всю свою жизнь он посвятил цирку, возглавляя такой большой и разный коллектив людей. А как дело доходит до меня…
– Мона, – повторил Роберто, притягивая к себе девушку, Мона- ворчунья!
– Сам такой! – засмеялась девушка, всматриваясь в его глаза и крепче прижимаясь к широкой груди головой, – Ты заметил, тебя стали узнавать прохожие?
– Гм…
– Я вчера обратила на это внимание. Особенно как две красавицы хихикали за углом, рассматривая тебя вдоль и поперёк. И ты, по-моему, давал им на это повод!
– Мона!!! Какой сон ты видела этой ночью ?!!! – Роберто громко засмеялся, прикрывая ладонью рот девушки, – Ты, можешь, просто постоять… Я так соскучился!
– Я тоже, – шепнула девушка. В последнее время мне так жаль Океану. Ты заметил, ему становится сложнее участвовать в репетициях. Мне кажется, что-то его сильно беспокоит. Может, стоит с ним поговорить?
– Не знаю, Мона, я тоже это заметил, но Океану – человек тяжелый. Он постоянно в своих мыслях. Вокруг него так много людей, а он -одинок! Это тяжело, – Роберто вздохнул, – Почему ты вдруг вспомнила о нём?
– А я его вижу. Он стоит в двадцати шагах от нас. Ну, за занавесью входа к манежу. Он так странно посмотрел на нас. Меня аж, передёрнуло!
Роберто обернулся, но занавес только пошатнулась и, никого за ней на тот момент не было.
– Ушёл, – шепнула Мона и крепче прижалась к Роберто.
– Не знаю, Байс, не знаю… Она моя единственная дочь… Мало ли что может случиться! Я уже стар. Мне бы её замуж и внукам радоваться!
– И это всё будет, Франко. Всему своё время… Она хочет выступать. Мона- талантлива! Цирк – её жизнь, её стихия, её смысл! Тут ты бессилен, Франко. Не оторвёшь! -дядюшка Байс глотнул остывший чай и двинул вперёд шашечную фишку, нахмурив брови и сделав серьёзнее взгляд.