Сабин Мельхиор-Бонне – Оборотная сторона любви. История расставаний (страница 60)
Чтобы вернуться в Париж, где пять лет назад изгнанница презрела все кастовые условности и отказалась от завидного положения, ей потребуется исключительная энергия. Великодушный Шарль д’Агу наверняка принял бы ее обратно, но его семья этому воспротивилась, как и семья Мари, за исключением брата. Характер молодой женщины стал жестче; она прониклась либеральными идеями и порвала со своими вчерашними друзьями. Моральное одиночество, ощущение жизни, проходящей впустую, умирающая любовь — все это измучило ее. Она снова собрала вокруг себя друзей. От нее, скорее саркастичной, чем мягкой, пощады ждать не приходилось, если она замечала лицемерие или фальшь, — «вы становитесь все суровее», — упрекал ее Лист. Парижская жизнь состоит из сплетен и колкостей. Не сразу простят ту, которая оставила свой круг. Где искать поддержку?
Годы с 1840‐го по 1844‐й очень трудны. Мари поссорилась с Жорж Санд, которая жестоко осудила идиллию: с ее точки зрения, эта великая образцовая любовь в сущности была возвышенной иллюзией, в которой Мари играла роль свободной от предрассудков героини, а Лист тащил их страсть, как тяжелую ношу. Эти слова звучат предательски, но могли бы забыться, если бы злые языки не разносили их. На основе этих слухов Бальзак создал грустную историю «каторжников любви» (роман «Беатриса»), карикатуру на молодую женщину — тщеславную, ревнивую, занудную, неестественную, гордячку с замашками надменной принцессы. Кое-кто полагал, что Мари могла бы пережить свою страсть свободно, не выставляя ее напоказ, — великосветские дамы знают, как это делается; она же, выбрав скандал, приговорила себя к любовной каторге. Правда искусно переплеталась с вымыслом, и это глубоко ранило Мари: ее романтическая любовь была великодушной и очень сильной, состояла из нежности, упреков и примирений, страсть и искренность этой любви описаны в шестистах письмах, которыми любовники обменялись за более чем тридцать лет и большая часть которых вскоре будет изрезана ножницами.
Умирающая любовь не лишена вспышек и эмоций. Лист ведет кочевую жизнь, работает над «Венгерскими рапсодиями» и одерживает одну победу за другой — ему очень нужны деньги для себя и на содержание детей; он злоупотребляет кофе и алкоголем, что разрушает его здоровье, и вступает в скандальные отношения: «Я согласна быть вашей любовницей, но не одной из ваших любовниц», — протестует Мари. По пути в Париж в мае 1844 года он заехал к ней, но встреча была испорчена жестокой сценой, и назавтра Ференц впал в забытье; Мари тотчас же прибежала к нему посреди ночи. В декабре — новый удар; оба они на пороге войны: Лист хочет, чтобы их дочери приняли венгерское гражданство, чтобы лишить их влияния матери (по традиции детям дали фамилию отца, так что она не имела на них никаких прав). Мари оскорблена: она предпринимает решительные действия и намеревается «вычеркнуть из своей жизни» мужчину, которого, тем не менее, продолжает любить. Теперь они лишь изредка обмениваются саркастическими письмами. Однако сердце не хочет забывать: «Если бы я мог сохранить надежду в моем разбитом сердце, я бы сказал вам однажды вечером на закате жизни, что вы не ошиблись во мне», — оправдывается Ференц и добавляет, что если бы он писал воспоминания, он подтвердил бы «с благоговением и нашу любовь, и всю нашу жизнь, и эти устремления, и эту волю, и эти амбиции, и неприкаянное величие любви, которые хранятся нетронутыми в моем сердце…» (апрель 1846 года). В мимолетном порыве чувств он предлагает ей даже воссоединиться!
Последний шаг к разрыву сделан в 1846 году. Измученная женщина написала злой, почти автобиографический роман «Нелида». Лишенная семьи и любви, не склонная к самоотверженному материнству, Мари ищет смысл жизни в писательстве; возможно, речь идет лишь о потребности в славе, о желании конфронтации с художниками, которых она встречает в салонах, со знаменитыми женщинами вроде Жорж Санд, но она видит в этом и возможный реванш: Нелида (анаграмма имени Даниель) любит Германна, мистического художника, безумно одаренного самоучку; он увозит ее в швейцарские горы, где она узнает, что одна из его моделей — его любовница; опьяненный первыми артистическими успехами, Германн уступает светской рассеянности, вдохновение покидает его, и он может создавать теперь только посредственные вещи. Его охватывает сомнение: стены, которые он должен расписать, навсегда останутся белыми. Эта зацикленность на себе не делает Мари чести, и она познает лишь скандальную славу. Что же до Листа, заподозренного в творческом бессилии, то он уязвлен и в качестве ответного удара иронизирует над героиней, которую утешает «постоянное и непомерное удовлетворение», испытываемое от самой себя. Мари отыграется, представив себя в лучшем свете в «Мемуарах» и в эссе на моральные темы, которые будет подписывать мужским псевдонимом Даниель Стерн.
Могут ли два человека, некогда любившие друг друга, стать чужими? Чтобы обмануть неумолимое время, Мари спустя много дней после расставания продолжает создавать подобие культа Ференца, снова и снова переживает свои чувства, чтобы воспоминания о них не выцвели. Старея и думая о прошлом, она постоянно мысленно возвращается к нему: «Именно ему я обязана всем, он внушил мне большую любовь, лишил тщеславия и жестоко, но спасительно оторвал меня от себя самого. Пусть же он никогда не испытывает ни сожалений, ни угрызений совести от того, что заставил меня страдать. Если бы он был тем, кем должен был бы быть, я бы осталась. Мое имя не вышло бы из тени».
Что же касается Листа, то он продолжает свою потрясающую карьеру. Женщины по-прежнему имеют большую власть над ним. В 1847 году начинается его двенадцатилетний роман с княгиней Каролиной Витгенштейн, с которой он встретился в феврале в Киеве. Несчастливая в браке, неказистая наследница огромного состояния, княгиня посвящает свою жизнь великому музыканту, который позволяет себя любить… и помогать себе. Своей явной враждебностью по отношению к Мари Каролина поспособствует их разрыву с Листом, после чего сама окажется не у дел.
Рана остается, даже если боль стихает. Когда весной 1861 года Лист и Мари встретились в Париже, проснулись упрямые воспоминания. В разговоре об их дочери Козиме (будущей жене Рихарда Вагнера) Лист признался: «Я ее обожаю. Она похожа на вас» (30 мая). На глазах Мари выступили слезы. За несколько месяцев до смерти, 18 декабря 1875 года, она пишет в дневнике: «Если бы вы меня больше любили…» Лист, который в какой-то момент собирался жениться на княгине Витгенштейн, предпочел в конечном счете удовлетворить свои мистические устремления: в 1865 году он постригся в монахи и теперь пишет оратории. Он умер в 1886 году в Байрейте, где собирался услышать «Тристана и Изольду» Вагнера — оперу, вновь открывшую для Европы грустную историю несчастных любовников, которые предпочли самоубийство расставанию, требуемому моралью.
В 1904 году, когда отмечалось столетие Гражданского кодекса и проводилась его ревизия, член ревизионной комиссии Поль Эрвьё попросил к статье 212, в которой прописаны взаимные обязательства супругов, такие как верность, взаимопомощь и поддержка, добавить слово «любовь»: «Я вношу предложение, которое, возможно, покажется диверсией <…>. Слово „любовь“ не вписано в Гражданский кодекс; но любовь, без всякого сомнения, является основой брака…» Это предложение не обратило на себя внимания комиссии; надо сказать, что на заре XX века любовь уже признается в качестве настоящего фундамента брака; интимные дневники, флирт молодых людей, рост числа добрачных зачатий — все это говорило о бесповоротной тенденции к свободному выбору супруга или супруги.
Вплоть до конца XIX века разводы были редкостью. Супруги, объединенные общими интересами, создавали семейный очаг, в котором каждый занимал свое место; союз мог рушиться, костенеть, давать супругам право жить в разных местах, но женщины не располагали экономической свободой: когда Андре Жид уехал с Марком Аллегре в 1918 году, Мадлен Жид довольствовалась лишь символическим протестом — сожгла его письма. И лишь во второй половине XX века закон о разводе, принятый в 1884 году, начал реально действовать. Отныне развод рассматривается как возможный с самого момента создания союза. Это было глубокое историческое изменение. В предисловии к своему роману «Развод» Поль Бурже в 1904 году еще мог писать, что «социальная единица — это семья, а не индивид», и утверждать, что семейные обязанности важнее прав личности; сто лет спустя уверенность в этом рассыпалась в прах. Современное общество порождает все более требовательный индивидуализм, личностный рост и право на счастье становятся законными требованиями. В браке, заключенном по любви, на пару возлагается двойная миссия, где сталкиваются противоречивые устремления: с одной стороны, создание общности жизни на основе длительной интимной связи, с другой — создание условий для реализации личности каждого из супругов; следует «быть свободными вместе», резюмирует социолог Франсуа де Сенгли («Свободные вместе», 2000). Расчет сомнительный, если любовь, которая соединяет, и свобода, которая разделяет, вступают в конфликт. Подобные отношения еще не встречались в истории; возможно, это утопия?