Сабин Дюран – Вне подозрений (страница 54)
Она пускается в путаные объяснения. Сначала я никак не могу уловить, куда она клонит. Что-то про Милли, про страшный сон и про то, как в ночь Аниного убийства «Милли боялась и пришла в мою кровать». Смысл доходит до меня не сразу – Марта пела Милли песенки, рассказывала сказки про цыплят, – но, даже когда доходит, услышанное в голове не укладывается. Дождаться конца истории я не в силах:
– Что?… Что ты сказала?…
– Я говорю – я рассказала полиции, что я не могла убить Аню Дудек, потому что я всю ночь была с Милли.
Но я не слушаю. Не воспринимаю ее слова. Потому что мне плевать! Плевать, кто убил Аню Дудек. Плевать, чье алиби Периваль уточнял, а чье – нет… Единственное, что я сейчас понимаю: когда Милли приснился кошмар, она побежала не ко мне. Не ко мне, своей маме, а к Марте! Скрутилась калачиком у нее под боком… обхватила ручками… Эта девица с трудным характером, мрачноватая, одинокая и даже лицемерная; девица, позволяющая себе без спросу брать мои джинсы и пользоваться моими духами… пела моей девочке колыбельные в ту ночь, когда умерла Аня… пела… обнимала… защищала.
Разве может быть что-нибудь важнее?…
Звонит мобильный. Может, не отвечать?
Я лежу в полутьме на кровати. Марта уехала на вечерние занятия. В стенах что-то шуршит, поскрипывает и подвывает. На Тринити-роуд сегодня очень шумно, а может, просто ветер переменился и приносит слишком много звуков. Дом порой содрогается от его порывов…
В голове – каша, мой здравый смысл отступил под натиском неуверенности и страха. Меня гложет дурное предчувствие. Что-то случится… Ничего не кончилось…
– Это Джек, – произносит трубка, хотя я и так его узнаю. – Я звоню извиниться.
– За что? – как можно беспечнее откликаюсь я.
– За свою грубость и бестактность.
– Ничего страшного.
– Нет-нет, я виноват! Как я мог такое брякнуть? «Теледива Габи Мортимер»! Вы вовсе не теледива!
– Вот как?
– Ну, вы же понимаете, о чем я. Вы гораздо глубже всей этой телевизионной звездности!
– Спасибо.
– Я вел себя хреново…
– Хреново?
Он смеется:
– А что, так говорить нельзя?
Я тоже улыбаюсь:
– По возможности лучше этого слова избегать.
– Ну хорошо. Тогда… Я был засранцем!
Я поднимаю бровь, выражая сомнение:
– Засранцем?
– Что, тоже запрещено?
– Даже не знаю. Скорее всего, да.
– А кретин?
– Кретин, пожалуй, зачтется.
– Мне очень… не знаю…
– Что?
– Ну… Понимаете… Вы такая веселая, такая милая, и вы в беде. Я – герой, собрался вас спасать, и у нас вроде так хорошо все складывалось. Вы с радостью принимали мою помощь… А потом – бац! – и я уже не нужен!
Веселая, милая… Какие чудесные слова, слова-ромашки. Стóит лишь присесть, набрать букет, – и можно будет сплести венок и повесить себе на шею… Меня давным-давно никто не называл веселой. Или милой. Слова-обманщики… затерявшиеся в прошлом…
– Жаль, что испортила вам настроение, – наконец говорю я.
– Да я, наверное, просто был тогда голодным.
Я опять улыбаюсь:
– Не иначе. Все-таки долго не ели… Минут десять.
– Я поначалу был не в восторге от вашей затеи. Честно говоря, просто собирался подыграть. Чтобы добиться обещанного интервью. Но потом… Потом я узнал вас ближе… И теперь мне хочется помочь. Очень хочется. Искренне. Пожалуйста, не отказывайтесь…
Какой низкий обволакивающий голос… с легкой хрипотцой… Будто он простужен или только что выкурил сигарету. Шикарный голос… Ни одна девушка не устоит…
Я гусеницей сползаю с подушки. Теперь голова лежит на одеяле вровень с телом, а ноги свешиваются с края кровати. На потолке – крошечная черная точка. Паучок? Букашка? Или просто грязь? Никак не пойму, увеличивается ли расстояние между ней и люстрой?
– Спасибо, – помолчав, отвечаю я.
– Знаете, я тут думал… Уверен все-таки, Кристе что-то известно. Надо попросить у нее разрешения почитать Анины дневники. Согласны, Габи? Может, там описано, что с ней происходило. Нам будет полезна малейшая зацепка, которая отведет подозрение от вас!
Вот сейчас самое время рассказать ему о другом Анином мужчине. Но какой же долгий сегодня выдался день!.. Я безумно устала. А этот разговор так сладко греет душу. Разговор с мужчиной, который, в отличие от Филиппа, горит желанием помочь, спасти… Наверное, меня это не красит. Память услужливо подсовывает мимолетное воспоминание о гостье «Доброго утра», страдавшей синдромом Мюнхгаузена. Чтобы получать сочувствие и внимание, которых ей недоставало в детстве, бедняжка постоянно притворялась больной. Вот и у меня, наверное, проявление такого же синдрома – я собираюсь придержать важную информацию, чтобы подольше купаться в Джековой заботе…
Я могла бы, конечно, соврать, что молчу из чувства долга; исключительно ради данного Кристе обещания. Только кого я обману? На самом деле я хочу быть в центре его внимания, хочу, чтобы все помыслы Джека были поглощены мной… Нет, меня это определенно не красит. Никаких благородных побуждений… Мои мотивы куда сомнительнее.
– Вы там еще не уснули?
– Нет, – скрипучим голосом жалуюсь я. – У меня, похоже, простуда начинается.
– Габи… Что случилось?
Черная точка на потолке не сдвинулась с места. Она неживая. Просто черная точка. Грязное пятно. Я тяжело вздыхаю:
– Полиция раздобыла какое-то новое доказательство. Не знаю, какое. Мне Периваль сегодня сказал… в участке.
– Вы были в участке? Зачем?
– Сегодня утром поймали мужчину, который крутился возле дома. Того же, что и вчера. Его задержали, но потом отпустили.
– Ты заперлась?
– Да.
– Ты там одна?
– Марта уехала на занятия.
– Я приеду.
Под окном урчит двигатель. Когда я чувствовала себя так с Филиппом? Такой ценной? Такой… присмотренной? Честолюбие и напористость – как легко они сметают со своего пути простую доброту! События последних дней содрали с меня кожу, оголили, сделали обыкновенной. А Джек хочет обо мне, такой вот голой и заурядной, заботиться… Сколько сомнений поднимается внутри… Куда от них деваться?
– Хочешь, я приеду? – мягко, но значительно повторяет он.
Ох и голос… Какие у его обладателя большие, сильные руки… закругленные пальцы… темные волоски на костяшках… Какое лицо… словно открытая книга, на нем так легко читаются все чувства… Я бесстрастно представляю его тело… Тяжесть этого тела, когда оно оказывается сверху… Мягкую шелковистость волос, в которую так приятно запустить пальцы…
– Я ничем не занят, – вклинивается в эти видения Джек. – Торчу тут в гордом одиночестве. «Гвоздем» моего вечера должны были стать стакан дешевого вина и заказная пицца.
Дешевое вино и пицца. Уютный компаньон одинокого вечера. Квартирка над прачечной, двухъярусные кровати с кучей детей…
Если бы в моей жизни не случилось Филиппа, я бы вышла замуж именно за такого мужчину, как Джек. А может быть, именно таким мужчиной стал бы Филипп – пошли ему судьба чуть больше провалов и чуть меньше успеха… Джек – мой несостоявшийся альтернативный финал.
Среда
Сбившаяся простыня измята; наполовину сползшее с кровати одеяло почти не прикрывает моей наготы. Одежда валяется на полу неаккуратными островками – футболка и бюстгальтер, повседневные трусики внутри джинсов. Под мышками влажно и солено от свежего пота.
Из ванной доносится звук спускаемой воды, и он появляется в дверях – обнаженный, с красноватым от загара лицом, резко контрастирующим с бледным телом. Улыбается и расслабленно валится поперек кровати. Матрасные пружины вздыхают.