Сабин Дюран – Вне подозрений (страница 39)
– Номера ее приятеля у Бакстеров нет, но зато они знают о существовании подруги, Кристы. Она как-то раз подменяла Аню. И… – он торжествующе тычет в раскрытую страницу блокнота, – ее номер записан вот здесь!
Он выжидательно смотрит на меня.
– Здорово, – признаю я.
Признаю искренне. Джек меня удивил. Он относится к нашему расследованию гораздо серьезнее, чем я ожидала. И я ему благодарна. Я бы долго ломала голову, не зная, как подступиться к Бакстерам. Это уже кое-что. Начало положено. Если та информация, которую ему удалось добыть, приблизит нас к Ане, это, несомненно, здорово.
– Как вам показались Бакстеры? Хорошие люди? Знаю, это к делу не относится, просто мне хотелось бы знать, что они были к ней добры…
– Да. Вы знаете, думаю, так и было.
– Точно? Может, вы идеалист, который видит в людях только лучшее?
Он огорошенно смотрит на меня. Открывает рот. Закрывает.
– Мне кажется, они об Ане заботились. Думаю, они были хорошими работодателями. Да.
– А у нее дома они бывали?
– Нет. Ни разу.
– М-да, однобокие отношения, правда? Вот Аня – она знала о них так много, стала частью их жизни… Ее, в конце концов, кусал проказник Элфи!.. А Бакстеры… они забывали о ней, стоило девушке выйти за порог их дома. Они думали, что знают Аню. Но разве им известно, какой она была на самом деле? Чем жила, что ее волновало?… Как они себя с ней вели? Естественно? Искренне? Или изображали начальство? У нас у всех наготове тысяча масок для разных случаев. Взять, например, Марту. Может, я кажусь ей такой же неуловимой и непонятной, как она мне? В нас прячется столько разных личностей! И иногда мы притворяемся кем-то другим, не собой…
Встревоженный взгляд Джека в ответ. Я смеюсь:
– Простите. Мне горько. Все время думаю о том, что она умерла. Так-то вот… Что ее убили.
Он не сводит глаз с записанного в блокноте телефонного номера – быстрые, неразборчивые каракули, обведенные в двойную рамочку.
– А давайте позвоним Кристе! – предлагаю я. – Она может что-нибудь знать. Или, на худой конец, дать нам координаты Толека.
Он кивает. Народу в пабе все прибавляется, гул голосов нарастает. Рефлекс ломбарда: чтобы быть услышанными, люди инстинктивно стараются перекричать самих себя. (Как-то в гостях у «Доброго утра» был социолог с обзором шумового загрязнения в юго-восточной Англии.) Джек залпом проглотил свой «Гиннесс», а я больше не могу делать вид, что потягиваю шанди. В зал входит пара – обнаженные ноги, аура речной свежести – и пристально наблюдает за нашим столиком. Я приглашающе машу им рукой, жду, когда они торопливо приблизятся. Усаживаясь за освобожденный нами столик, они даже не удостаивают меня взглядом. И не благодарят.
На улице потеплело, но яркая синева неба исчезла. Ветер стих, и над головой нависла унылая облачная дымка. Мы с Джеком подходим к скамье на набережной. Садимся на расстоянии друг от друга, каждый на свой край. И что за блажь на меня нашла? Теперь вот чувствую себя неловко. Пока Хейуорд пытается дозвониться, я не мигая смотрю в мутную речную воду. Достали меня все эти люди в пабе.
Джек говорит:
– Тишина. Может, оставить ей сообщение?
Я отрицательно мотаю головой. Вдруг наваливается унылая безнадежность…
Он прячет мобильный в задний карман и сочувственно произносит:
– Ну что вы, не расстраивайтесь. Обычные невежи.
Значит, он все видел. Замечает куда больше, чем показывает?
– Да ничего, все нормально. Знаете, может, на их месте…
– Да плюньте вы на эти воскресные газеты! Хуже их сплетниц нет! Печатают кучу небылиц…
Вот оно что! Значит, сегодня в газетах появилась новая порция снимков «изувеченной» мной журналистской ноги…
– А я в них даже не заглядывала. Сунула под диван, и все.
– Вот это дело! – расплывается он в улыбке.
Мы так и сидим на скамейке. Молчим. Потом Джек заикается об обеде.
– Вы же вроде недавно сосиску в тесте съели?
– Нет… Но… Откуда?… Это была не сосиска в тесте, а хомити!
– Неужели хомити? Открытый овощной пирог? Конечно, что за удовольствие есть его дома, лучше на ходу! – дразню я.
– Я проголодался! – обиженно парирует он. – А все из-за того, что курить бросаю. К тому же я не успел позавтракать, а возле метро «Брикстон» такая чудесная пекарня…
– Удивительно, как вы еще не превратились в толстяка!
– Я каждое утро занимаюсь. Вот, пощупайте!
Ко мне приглашающе тянется рука со вздувшимся бицепсом. Я сжимаю напряженные мышцы – и тут же отвожу глаза, уставясь в неповоротливую реку, пытаясь скрыть возбужденное волнение.
После неуютной паузы он предлагает:
– Пройдемся?
– Целенаправленно пройдемся? Или просто прогуляемся?
– Предлагаю для начала просто пройтись. А там видно будет.
Начался отлив – внизу, под эллингами, дугой обнажился берег. Кромка воды усеяна обломками и мусором – покрышки, деревянные щепки, старые пакеты, даже мертвая крыса… Мимо, усердно работая веслами, проплывает на байдарке женщина с загорелыми руками.
– Толек, – роняет Джек. – Нужно найти этого Толека.
– Говорят, он тогда был в Польше. Если бы он был здесь, может, Периваль не вцепился бы в меня такой мертвой хваткой. Цеплялся бы к нему!
– Да уж, Польшу нам крыть нечем. Железное алиби.
– Ну что значит «железное алиби»? Просто избитая фраза, оправдывающая тех, кто не утруждает себя дотошными проверками! Разве не мог он тайком вернуться в Англию, скажем, в багажнике чьей-то машины? А потом такой же контрабандой переправиться обратно? Ведь мог! И если у меня алиби нет – ни на ночь убийства Ани, ни на день, когда был оплачен тот чек, – это же не означает автоматически, что я виновна! Это значит лишь то, что у меня друзей маловато. – Я смеюсь, пусть Джек думает, что я не всерьез.
– Периваль не появлялся?
– Сегодня опять торчал под домом. Он ужасно непредсказуемый. Как меня все достало! Жизнь будто на иголках… Чувствую себя школьницей, которая постоянно ждет, что ее вот-вот вызовут в кабинет к директору… – Я поворачиваюсь к нему, заглядываю в лицо. – Он и правда решил меня добить? Или я уже с ума схожу?
– Нет. – Он решительным жестом сует руки в карманы. – Думаю, вы в своем уме. Это у него с головой не в порядке, в ней бродят какие-то странные извращенные замыслы.
– Я все время дергаюсь, нервничаю. Сегодня утром я была уверена, что за мной следят!
– Наверняка показалось. На вашем месте любой бы занервничал.
– Да уж… Это как зуд в отсутствующей конечности. Или как в детской страшилке про волосатый палец. Знаете? – Я провыла загробным голосом: «Кто взял мой волосатый палец?»
– Нет, не знаю.
И как можно обсуждать детские рассказы с мужчиной, у которого нет детей?
– Ну, не самая добрая книжка, – поясняю я.
Мы останавливаемся, пропуская команду гребцов. Взвалив на плечи свою лодку – торжественно, словно добытую акулу, – они исчезают вместе с ней в утробе эллинга. Мы с Джеком молча идем рядом. Проходим площадку – детские крики, визг, отдаленные удары мяча.
Интересно, что сейчас делает Милли? Надеюсь, не скучает по дому… Сердце сжимает острая, жгучая тоска.
– А Марта? У нее есть алиби на тот день? На день с чеком и кредиткой?
– Не знаю. Я не помню.
– И еще это неожиданно свалившееся на Аню богатство… Вот бы разузнать о нем побольше…
Мы дошли до конца проезжей части, дальше начинается пешеходная дорожка вдоль реки. Я облокачиваюсь на перила, упираюсь в ладони подбородком и гляжу на воду. Темза в этом месте пляшет водоворотами. Выйдет ли у нас что-нибудь? Если мы все-таки свяжемся с Кристой – поможет ли она? В воздухе стоит отчетливый густой запах ила. Вот постоим тут немного, лезет мне в голову, обсудим лежащий глубоко на дне темный ил… и вернемся к машине.
– Пойдем дальше? – спрашивает Джек.
– Не знаю. – Я выпрямляюсь. – Так что мы делаем? Целенаправленно прохаживаемся или все-таки просто прогуливаемся?
– А если я не определился? Это ведь не помешает нам двигаться дальше?
– Не помешает.