Сабин Дюран – Вне подозрений (страница 22)

Четверг

Блики на потолке. Оконное стекло – толщиной с бутылочное дно. Да и стекло ли это? Сквозь него проникают только белесые пятна света.

В глаза будто песку насыпали. В горле – зола и сера. Шея так одеревенела, что при каждом движении хрустит.

Отклеиваюсь от матраса – кожа прилипла к полиэтилену, – словно срываю скотч. Одеяло воняет потом, оно скрутилось у меня под мышками. Это я воняю…

Стало тише… Доносится только неразборчивое бормотание. Молитва? Всю ночь участок галдел и вопил. В дальнем конце коридора сиплый голос фальшиво орал «Роксану». Другой – визгливый – призывал: «Пристрели меня! Ты ж меня терпеть не можешь! Так давай, всади мне уже на фиг пулю промеж глаз!!!»

А теперь тихо и мирно. Все уснули. Или им всадили промеж глаз пулю…

Я хочу пѝсать. Алюминий – холодный и потертый. Промокнуть сидушку нечем, бумаги нет. Из вчерашней камеры меня перевели. Повысили…

В шаге от двери на полу торчит тарелка окоченевшей лазаньи – вчерашний ужин.

Пристраиваюсь на краешке лавки. На мне вчерашняя одежда. Пижаму в тюремной камере не выдают. Кто бы мог подумать… На зубах налет. У сержанта-охранника я попросила зубную щетку. Получила ответ – в случае крайней необходимости мне могут предоставить врача; у меня есть право на медицинскую помощь. А на зубную щетку – нет. А как же европейское законодательство? Разве гигиена ротовой полости не входит в права человека? Мне ни к чему «Орал Б – Пульсар 40», сейчас не до капризов. Согласна на компактную складную щеточку, какую выдают в самолетах. Или хотя бы на жевательную резинку из торгующих презервативами автоматов, украшающих придорожные станции техобслуживания…

Милли, Милли, как я по тебе скучаю!.. И как жаль, что не дозвонилась до Филиппа. Если бы я только ему рассказала… если бы он уже мчался домой…

Страх, паника снова поднимают голову, бьют фонтаном, расплескиваются, проливаются лужами… Мне столько не вместить. Я ничего – ничегошеньки! – не понимаю… Этот накрывший меня вал родился из множества капель-событий… Событий странных, непонятных, я признаю… Но – объяснимых! Кружево случайных совпадений… Мы с Аней были похожи. И что это дает? Ни-че-го! Попробуем встать на место Периваля, глянуть его глазами. Объявление, статьи, одежда… Возможно, это она меня преследовала. Но возможно – не она. В мире столько загадочного… Как-то в нашей передаче демонстрировали поразительного кота. Звали его Мистер Лапочка. Его хозяева переехали в другой город, а кот там взял да и потерялся. Так вот, Мистер Лапочка умудрился пробежать сотню миль от Норвича до Лутона и найти дорогу к своему старому дому. Потрясающее путешествие! И самое что ни на есть настоящее. Или разлученные при рождении близнецы… Оба, не сговариваясь, женились на Линдах; обе Линды родили сыновей, названных Гаями. И обе семьи обзавелись собаками, клички которых были Баджер. Умопомрачительно! Терри считала, что нам подсунули мистификацию, но я… Сидя рядом с воссоединившимися близнецами на диване, я всей кожей ощущала их трогательное изумление…

Есть многое в природе, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…

Но грунт… чек… Как они оказались в ее квартире?! И как связаны со мной? Жуткое нагромождение улик… Такого и в страшном сне не увидишь…

Выделенный мне дежурный адвокат, Каролина Флетчер, вчера вечером тщательно выслушала все эти непостижимые факты и уставилась на меня, безмолвно вопрошая: «Ну и?…»

Я так же безмолвно развела руками: «Понятия не имею…»

Не было у меня – да и нет – подходящего объяснения. Почему оплаченный моей кредиткой чек обнаружен в квартире убитой? Обычно «МастерКард» обретается в моем бумажнике. Хотя я известная растяпа: оплатив доставку, могла и забыть карту в холле, у входной двери. Единственная разгадка – кредиткой кто-то воспользовался…

Каролина Флетчер – волосы с проседью, рваный боб, черный брючный костюм – кажется мне человеком славным. Уверена, у нее доброе сердце. Она созналась, что не видела ни одного выпуска нашей программы.

– Некогда. Семья. Хотя младший, слава богу, скоро отправится в университет. Работа. Вечная круговерть.

Кажется, не только славная, но и с деловой хваткой, не мямля. В моем случае явно были допущены кое-какие ошибки, пояснила она.

– Мы вас отсюда вытащим, не волнуйтесь.

Когда она вернулась в комнату после «полноценной рекогносцировки» – беседы с Перивалем, – уверенности в ее голосе поубавилось:

– Полная чушь. Периваль утверждает, что вы можете скрыться от правосудия. Что вы – человек богатый и, если захотите улизнуть – если вы, конечно, к подобному склонны, – то средств и возможностей у вас хватит.

– Что это значит?

Ее губы вытянулись в беспощадную прямую линию.

– Что он выступит против вашего выхода под залог.

– Но… – Слова давались с трудом. – Не могут же меня здесь оставить…

– Могут.

– А как же моя доченька… – Так, дело дошло до причитаний.

– Бред и нелепица.

Я и сама – продолжала втолковывать адвокат, краем глаза наблюдая за тем, удается ли мне взять себя в руки, – во многом виновата. Не следовало ни в коем случае соглашаться на допросы без присутствия юриста. Все эти «просто поговорим», в которые меня втравили… они вовсе не «просто». Не стоило также «эмоционально вовлекаться». По ее мнению, Периваль был настроен меня подловить.

– Ваша так называемая ложь о том, что вы не прикасались к телу, стала для него навязчивой идеей. А ведь такое случается постоянно.

– Что? Люди врут про то, трогали они тело или нет?

– Нет. Люди что-то упускают. Или преувеличивают – приукрасить событие здесь, слегка приврать или перегнуть палку там… Такова человеческая природа. Замешательство, неловкость, желание поговорить. Правом хранить молчание пользуются единицы. Большинство дел выигрывается или проигрывается не в суде, а в комнате для допросов. А вы ведь были в состоянии шока. Вам сразу следовало вызвать… Кто, вы говорите, ваши юристы?

– «Сломит и Спунер».

– Надо было позвонить вашим Сломитам и вызвать их сюда.

Этими «Сломитами» она давала мне понять, что знает себе цену. Что с ней могут иметь дело не только малоимущие и отверженные. Она, Каролина Флетчер, сломит любого Сломита.

– Мне скрывать нечего.

– Неважно, – припечатывает она.

Ушат ледяной воды. «Неважно»… Убила я или нет – значения, в общем-то, не имеет. Я была в смятении. Меня втянуло в параллельную реальность… Реальность, живущую по собственным правилам, безумно далекую от моего нормального мира. Вот так плывешь себе по течению… веришь, что являешься хозяином своей жизни, что она уникальна и неповторима… что полиция, закон – это лишь часть общества, дополнительное удобство, которое всегда под рукой, когда ты в нем нуждаешься. Наряду с больницами, пешеходными переходами и продающими замороженные полуфабрикаты магазинами… Но это иллюзия. Они ждут… Все время выжидают благоприятного момента… такой ситуации, в которую попала я… А когда дождутся – загоняют тебя в угол и хватают… И тычут носом в очевидное для них: что? думала, ты сама хозяйка своей жизни? Как бы не так! В ней распоряжается «удобство», то самое. А твоя жизнь – ничто… пустое место…

И всему этому ужасу положила начало одна-единственная находка. А если бы я не пошла тогда на пробежку? Если бы не обнаружила мертвое тело? Разве оказалась бы я здесь?…

Опять этот странный звук… Глухой стон, болезненное мычание. Кто это? Неужели?… Да, я…

На завтрак дали треугольный герметично упакованный бутерброд с яйцом и ветчиной и пакет креветочных чипсов. Как ни странно, я все съела. Еще мне полагался чай в бумажном стаканчике – сбоку болтается ниточка с кружочком фольги на конце; такие развозят на тележках с горячими напитками в поездах. Чай терпкий, горьковатый – но во рту у меня лучше не становится.

Пиршество доставил в камеру – протиснулся внутрь задом наперед, придерживая дверь локтями, – вчерашний молоденький полицейский. Белая кожа, пышущее здоровьем лицо – кровь с молоком! – не похоже, что эти щеки знакомы с бритвой.

– Как мило! Завтрак в постель, – восклицаю я. – Так вы меня, пожалуй, разбалуете.

Он вспыхивает:

– Извините, чем богаты…

Мои старания держать марку, когда на самом деле хочется забиться под одеяло и свернуться калачиком, воскрешают память об утре в роддоме, первом утре после рождения Милли. Я улыбалась поздравлявшим, благодарила их за кексы, плюшевых мишек и цветы – а сама чувствовала только бесконечную боль в швах и переживала, удастся ли мне еще хоть раз в жизни сходить в туалет по-маленькому…

Делюсь своими воспоминаниями с душкой-констеблем. Он смущается – слишком много гинекологических подробностей.

По-моему, дверь он не запер. Так что я вполне могла бы сбежать. Если бы, конечно, была на это способна…

Каролина Флетчер опаздывает. Наконец меня к ней отводят. Очередная комната для допросов, на этот раз незнакомая и давно не крашенная.

На адвокате прежний черный костюм, но рубашку она сменила. Вчерашняя – то ли шелковая, то ли синтетическая – была насыщенного пепельно-розового цвета; сегодня на Флетчер хлопчатобумажная блуза в мелкую сине-белую полоску. Те же черные мокасины, что и накануне. А вот колготки или носки отсутствуют. Прическа слегка утратила безупречность, волосы стали чуть жирнее, пробор неровный. Если вас угораздило провести ночь в тюрьме – причем с непонятными перспективами на будущее, – подобные мелкие детали поведают о многом. Рубашка из натуральной ткани, обнаженные ступни… Значит – скачок барометра, рост давления. Значит, сегодня теплее, чем вчера. И даже солнечно. Похоже, весна все-таки нашла к нам дорогу. А неопрятные волосы Флетчер, ее опоздание означают, что утро у адвоката выдалось загруженным. Наверное. Чем она могла быть так занята? Бегом прошвырнулась по торговому центру? Подгоняла какую-то работу? Еще один клиент влип в неприятности?…