Сабин Дюран – Вне подозрений (страница 24)

Когда выходишь из темного кинозала и вдруг обнаруживаешь, что на улице до сих пор светло, мелькает шальная мысль – пока ты смотрел фильм, Земля обернулась вокруг своей оси, наступили новые сутки, а ты и не заметил. В первый миг, когда спускаешься по лестнице или сходишь со ступеней эскалатора, тебя поражает даже дневной свет, словно нечаянный сюрприз, – и неважно, что ты просто любуешься им сквозь окна торгового центра «Сауссайд»… Вот так же и моя свобода – удивляет… ошеломляет… как нежданная диковина. Я верю и не верю…

На Клэпхэм-Джанкшн кипит жизнь – великолепная, яркая, сверкающая. Низкое солнце заполонило витрины магазинов. Вытянувшиеся в ряд навесы цветут живыми, сочными красками, словно праздничные флаги. Из-за заборов, скрывающих садики возле домов, выглядывают розовые ватные комочки – цветущая вишня. На другом конце парка в мутноватой дымке на фоне синего, как форма «Челси», неба проступают ярко-зеленые верхушки деревьев.

На дне сумочки обнаружилась Миллина резинка для волос, и я делаю себе хвост. Губы пересохли, потрескались. Я их то и дело облизываю, но становится только хуже. Веки отекли, припухли; двигать глазными яблоками больно. Вокруг полно народу – люди с сумками, покупками; рядом со мной парень в школьной форме уплетает жареного цыпленка из коробочки. Но на меня никто не обращает внимания. Никаких подталкиваний локтем, ни одного косого взгляда… Ночь в тюремной камере – вот секрет вашей анонимности. Надо будет посоветовать этот чудный способ Кейт Уинслет.

Душа рвется увидеть Милли, пообщаться с Филиппом. Надо бы подождать, пока доберусь домой, но ждать невмоготу. Все мои страхи по поводу нашего брака отступили перед чудовищностью последних суток – их словно волной смыло. Мне надо услышать его голос! Ну и пусть сама я сейчас не смогу говорить в открытую, пусть! Я же в автобусе… Вот об этом сказать можно. А как только закончатся уроки у Клары, позвоню ей. Распахиваю сумочку вновь. Мигающего огонька нигде не заметно – наверное, батарея разрядилась. Обыскиваю все отделения, прощупываю подкладку… Одну за другой вынимаю все крупные вещи… М-да, сомневаться не приходится – телефона нет.

Первая мысль – вернуться в участок. Я даже привстаю, собираясь выйти из автобуса. Но тут же приходит мысль вторая – о том, что сделать этого я никак не могу. Ведь хочу-то я прямо противоположного: сбежать от Периваля подальше, хоть на край света… Доберусь домой и позвоню копам со стационарного телефона. Может, они согласятся сунуть мобильник в почтовый ящик.

Пропажа телефона пробивает небольшую брешь в моем упоении свободой. Но совсем крошечную. Остановка в конце моей улицы, выхожу. В саду на углу за ночь распустилась магнолия. А может, раньше я ее просто не замечала… Растрепанные пурпурные чашечки, роскошные до неприличия, словно бросают вызов природе, привыкшей радовать нас подобным буйством цветов не ранней весной, а позже, в разгар лета. Останавливаюсь и утыкаюсь носом в цветок. Мед и лимон… лекарственная нотка… точно, лимонный «Фервекс»! Столько лет здесь жить и ни разу не понюхать эту сказку!.. Я сюда обычно даже не хожу.

Сворачиваю за угол. Доля секунды… Лишь доля секунды на то, чтобы развернуться и сбежать. Но эта доля умножается… разрастается… превращается в миллион числителей… в триллион знаменателей… Поздно. Момент упущен.

Первой меня замечает дама в бежевом тренче. Похоже, она как раз шла в моем направлении, чтобы покурить в сторонке. Она бросается ко мне, отшвыривая зажженную сигарету назад. Та описывает дугу над головой женщины и падает в щебенку.

– Габи! Габи! Каково вам было в тюрьме, Габи? Габи!

Пара секунд – и тренч-дама прямо передо мной. Желтовато-серая кожа. Глубокие морщины от крыльев носа к кончикам губ, от губ к подбородку. Отметины чревовещателя… Остальная свора тоже тут как тут, мигом материализуется за спиной первооткрывательницы. Стрекочут камеры, кто-то пытается поверх голов просунуть поближе ко мне микрофон в защитном кожухе. Поворачивать – поздно, бросать загадочную полуулыбку из-за плеча – поздно… Теперь лишь анфас, невыспавшаяся физиономия да кошмар вместо прически…

Выкрики. Мужские голоса, окликающие меня, словно старые знакомцы:

– Габи! Габи! Повернитесь сюда, дорогуша! Расскажите о случившемся, Габи!

Закрываю глаза. Бег быков в Испании… Сто лет назад мы снимали его для «Панорамы»… Грохот копыт – словно стоишь под мостом, по которому мчится поезд, – вздувшиеся от напряжения мышцы на шеях животных, льющийся с них пот… Толкающиеся, наседающие люди… Сдерживающие толпу полицейские…

Если рвануть напролом, наверное, удалось бы пробиться к пустому тротуару за окружившими меня «акулами пера». Но стая движется вместе со мной – этакие муравьи, тащащие домой добычу. По бокам от тренч-дамы – сплошные мужчины в черном. Черные пиджаки, черные куртки, черные складки, несколько отделанных мехом капюшонов. Крысиный король… сплетенные хвосты… Кто-то пытается подобраться ко мне из-за припаркованных машин, кто-то – обойдя конкурентов сбоку, кто-то – сверху… Скрежет микрофона по металлу. Глухой стук сумки по багажнику.

Я должна улыбаться. Нужна грустная полуулыбка – образ женщины, придавленной выпавшим на ее долю суровым испытанием и вздохнувшей с облегчением, когда оно осталось позади… Но мышцы заклинило. Я упрямо пытаюсь протиснуться сквозь толпу, добраться до безопасной домашней гавани. Сколько до нее? Метров пятьдесят. Если бы можно было преодолеть их мирно, без толкотни и потасовки!.. Рухнуть или расплакаться нельзя… А что можно? Можно быть гордой, великодушной и грациозной. Скорбной, но отважной. Давай-ка, Габи, соберись. Спокойно… Жизненный цикл лягушки… Причины Второй мировой войны… До сих пор у тебя все получалось. Где мои достоинство и великодушие? Где грациозность?

В горле разбухает ком, огромный, необъятный… Глотать все труднее. Губы перестают слушаться, дрожат, кривятся. Господи, заорать бы на них! Чтобы дали мне пройти! Нельзя… Надо сохранять спокойствие… Молчать…

Они – как стена. Не преодолеть. Перед глазами – море чужих лиц. И все ополчились против меня. Паника нарастает… Я вновь в камере. Нервный центр в мозге… цитоплазма… внешние жабры… легкие… В голове мелькают картинки: Милли, Филипп, Клара, Робин… Те, кого я люблю… мой дом… калитка, дверь… осталось лишь несколько шагов… самодовольно ухмыляющийся Стэн, Периваль… Не добраться, не пройти… Не шевельнуться… Я извиваюсь, выворачиваюсь. Как овца на ферме у Робин, овца, которую тащат на заклание… Ведьма, которую тащат на заклание…

– Габи, Габи, вас освободили? Габи?!

И тут… Она нарастает… Мощная волна поднимается из самых потаенных моих глубин… растет… меняет цвет… становится алой… И наконец, пульсируя, врывается в кровь.

– Убирайтесь!!! – Рычащий, злобный вопль, совсем не похожий на мой голос.

Мои руки, плечи толкают и отпихивают, нога впечатывается в чью-то голень.

– Отстаньте от меня!!! Проваливайте!

Я внутри. Прислоняюсь к двери, закрываю глаза. Жду… Дом выстыл… Выстыл так сильно, что кажется – до меня доносится запах холода. Холода, от которого даже мысли цепенеют. Заброшенный дом… нежилой… Сколько же меня не было? Год? Месяц? Нет, ровно тридцать шесть часов плюс (неожиданно долгое) автобусное путешествие. Глаза распахиваются; держать их закрытыми больше нет сил. Шум за дверью поутих. Покосившееся фото Милли на стене. На нижней ступеньке – чуть заметный отпечаток обуви.

Первым делом – не задумываясь, инстинктивно, – двигаюсь в кухню, сердце дома. Пол замызган. Не то чтобы грязный, скорее слегка потертый; словно в гостях побывала Робин со своей собакой. Может, и полиция приводила собак? Упаковки с хлопьями свалены на тумбочке причудливой кучей, одна пачка вскрыта. В ней рылись чьи-то ручищи. Что можно было искать в хлопьях? Орудие убийства, спрятанное в них под видом бесплатной игрушки? Или кто-то проголодался? Воображению рисуется крадущийся в кухню Периваль, хватающий полную горсть «Фрости».

Оглядываюсь в поисках оставленных им следов. Никаких грязных отпечатков пальцев не заметно. То ли вымыл руки, то ли был в перчатках.

Гостиная. Диванные подушки перевернуты – не лежат плашмя ровными прямоугольниками, а торчат пирамидками, выставив вверх углы. С пианино исчезла одна из фотографий – Милли, Филипп и я в серебряной рамочке. Чехол, обычно прикрывающий клавиши, теперь валяется на полу. Фальшивая нота в комнате, полной фальшивых нот…

К окну лучше не приближаться. Поздно! Крики, щелчки фотоаппаратов. Никуда они не делись – воронье, зверье, погань… Коллекция собирательных существительных в Миллину копилку. Закрываю ставни Филипповым пультом. Руки по-прежнему трясутся, синие вены вздуты. В зеркале над камином какое-то движение – мое собственное бледное лицо… С силой сжимаю-разжимаю челюсти, клацаю зубами. По бокам шеи, словно веревки, напрягаются жилы.

Лестница. В комнате Марты на полу красуется телевизор, снятый со своей родной подставки, ставни распахнуты – и голое окно пялится на меня пустой глазницей. Таинственные стопки одежды исчезли; впрочем, вряд ли это дело рук полиции. Этажом выше – комната Милли. Буковый домик – жилище зверюшек из серии «Семейка Сильвания» – небрежно выдвинут, мебель из него вывалена, словно игрушечные малыши собрались переезжать вместе со всем своим скарбом в Америку. В книжном шкафу тоже беспорядок: сочинения Майкла Морпурго стоят вперемешку с приключениями «Великолепной пятерки» Энид Блайтон, между ними втиснуты «Феи радуги» Дейзи Медоус. Лежащие на тумбочке у кровати «Ласточки и амазонки» кто-то тряс с такой варварской силой, что порвал переплет, покалечив испещренную таинственными знаками обложку…