Сабин Дюран – Солги со мной (страница 27)
– Обычно – да. А если нет, мы заарканиваем их клубками кашмерино аран.
Кто приглядывает за делами в ее отсутствие? Повесила в витрине объявление о ежегодных каникулах. Нет, это не означает автоматически потерю покупателей, шерсть – сезонный товар.
– Люди вяжут зимой и играют в теннис летом.
Я рассмеялся.
– Кажется, мы с тобой вращаемся в разных кругах.
Она посмотрела на меня, и снова в ее взгляде была почти нежность.
– Видимо, так.
Теперь, когда я напомнил ей о работе, она начала думать вслух о том, что надо сделать: повторные заказы, поиск хорошего веб-дизайнера, определение дат начала курсов. В этом году они запускают «Кружок для начинающих», «Основы вязания крючком» и «Цветная вязка спицами».
– Собственно говоря, – она глотнула чай и негромко решительно хлопнула в ладоши, – пока никого нет, надо проверить почту!
Ушла в дом, оставив меня в одиночестве. Сумки из машины все еще стояли на земле, где она их бросила. Я порылся в поисках телефона. Связь на террасе была ужасной. Обошел дом и оказался на переднем дворе. Самый сильный сигнал, три деления, был на противоположном конце. Я прислонился к двери хозяйственной постройки, чтобы написать Алексу сообщение, которое мысленно сочинял еще в машине.
Выходило неудобно. С его возвращения из Нью-Йорка мы виделись всего раз. Он и его бойфренд Зак пригласили меня на ужин, и опыт получился болезненный. Алекс приготовил ризотто из ячменя, полбы и кудрявой капусты, на удивление вкусное, и разговоров только и было, что о новой работе Алекса в Лондонском симфоническом, последней бизнес-идее Зака, бикрам-йоге и их планах ремонта в ванной. Я надеялся, что вернулись они временно. Однако, сидя в качестве гостя на диване с Персефоной, которая топталась у меня на коленях, понял, что ошибался.
Вскоре Алекс пригласил меня на кофе, а потом – на концерт. Ни для того, ни для другого я времени не нашел. Оглядываясь назад, подозреваю, что, раз перспектива караулить квартиру отпала, я утратил к дружбе интерес. Но Алекс был единственной ниточкой, связывающей меня с некоторыми аспектами прошлого. Я набрал сообщение:
Отправлено. Немного подождал. Не отвечает. От скуки заглянул в заляпанное стекло верхней половины дверей сарая. Внутри, за паучьим вязанием, возвышалась машина. «Гермес». Я помедлил секунду, тронул ручку. Удивился, что она не заржавела и легко поворачивается.
Вошел. Дверь на тугой пружине ту же захлопнулась. Внутри пахло маслом, нагретой пластмассой и прелой землей. Было темно; тусклая полоска стекла под крышей пропускала серый свет. У противоположной стены на полках стояли мешки с цементом, помятые банки с краской, несколько грязных пластмассовых емкостей. Сама машина, белая «Тойота», оказалась уродливой и ржавой. Совершенно непонятно, зачем Элис вообще с ней возится. Она стояла носом к стене, как будто стыдясь сама себя. Я прикинул, когда на ней последний раз ездили. Черт знает, сколько лет прошло.
Теперь, когда я оказался здесь, в сознании зашевелилась червячком смутная мысль. Возможно, дело в каком-то пустяке – что-нибудь с водой или маслом. Я не раз видел, как отец менял их в стареньком «моррисе». Отвинчивание, бульк, завинчивание. Померить, вытереть штырь, снова померить. Картинка расцвечивалась: моя репутация крутого парня восстановлена, Элис в восторге бросается мне на шею, остальные невольно проникаются уважением…
Чтобы добраться до капота, надо было зайти глубже. Между машиной и стеной места оставалось немного, только-только протиснуться, но на стене лежал слой пыли, и пролезть, не запачкавшись, было невозможно. Я брезгливо помедлил. И тут завибрировал телефон. Сообщение от Алекса.
Я быстро набрал:
На сей раз ответ пришел мгновенно:
Я прислонился к стене, ощущая затылком шероховатый цемент. Передозировка. Самоубийство. Я представлял себе ужасы вроде лейкемии или автокатастрофы. Хотя в моем сознании они вовсе не были ужасами. Я вплел мысль о них в канву жизни Флорри, особо не ощущая горя. Самоубийство – иное дело. Я не мог отогнать этот образ – Флорри и ее чувства, мысли, сознание, проблемы на работе или что там еще происходило. Напечатал в ответ:
Не секрет, разумеется, почему не знал… Я не поддерживал связь ни с кем, кто мог бы мне рассказать, кроме Алекса, а он большую часть времени проводил за границей. Джиллиан… Еще одна моя приятельница. На втором курсе я, она и Алекс жили вместе, но я потерял с ней связь, так же, как с большинством знакомых, – если только, как Алекс, они не были мне полезны. Так я жил. Таким был. А успех романа, сначала ураган книжного аукциона, потом короткий период так называемой славы, литературные фестивали, церемонии награждения и фотосессии («Десять молодых перспективных авторов»)… – все это еще более способствовало развитию во мне данной черты. На кой волочиться в Пакхем, чтобы увидеть Джиллиан, когда можно потягивать в «Бибендуме» коктейль с арт-директором «Санди таймс»?
Стоя в темном сарае, я вдруг почувствовал укол совести. Мой палец застыл над кнопкой вызова. Надо бы позвонить Алексу, поболтать. Выяснить, как у него дела в Лондонском симфоническом. Как Персефона. Я себя остановил: бог знает, какой здесь роуминг! Вместо этого быстро набрал:
И сунул телефон в карман.
Утратив интерес к машине, я вышел из сарая и вернулся на террасу. Поболтался немного по дому – покинутые спальни, брошенная одежда и наушники. Гостиной пользовались только младшие ребята. На полу стояли кружки, валялся стакан и завиток гофрированной бумаги из-под печенья.
Отсюда можно было попасть в комнату Тины и Эндрю. Из-за приоткрытой двери не доносилось ни звука, и я заглянул. Тина спала на кровати, отодвинув в сторону ноутбук. Рука закинута за голову, обнажая темную складку подмышки, платье перекручено и натянуто на груди.
Я тихо вышел из дома, захватив полотенце, и спустился по тропинке к бассейну.
Артан стоял у глубокого конца с шестом в руке и вылавливал из воды насекомых. У него на лице плясали отблески света. Скулы отбрасывали тени. В первое мгновение я опешил. Столько он уже здесь? Какой тихий! Я поздоровался, и он поднял пятерню.
– Пять минут.
– Ничего, – ответил я. – Не торопитесь!
Но сам почувствовал себя неловко. Как валяться в шезлонге, если он тут вкалывает? Поэтому бросил полотенце на стуле, будто с самого начала только за этим и пришел, и углубился в небольшую рощицу за бассейном: эвкалипты и сосны, в основном молодняк, сухие листики под ногами. Солнце дробило тени. Я стоял на самом краю нашего участка – за рощицей начиналось поле, где уже работали строители.
Граница проходила по низкой белой полуразвалившейся стене, и я решил дать Артану время и сделать крюк: пройтись по полю, перелезть через ворота и по дороге вернуться к дому. Несколько раз шагнул и споткнулся о выступ старого колодца. Слишком маленький, чтобы в него свалиться, забит листвой, но ударился щиколоткой я здорово, пришлось изо всех сил ее тереть.
Идти было приятно: воздух еще горячий, но солнце палит уже не так нещадно. В желтых цветах на высокой ножке жужжат пчелы. Тикает тысяча часов-цикад. Вдалеке на фоне пейзажа встают темно-зеленые ряды кипарисов, символов смерти.
Экскаваторы уткнули морды в землю, точно паслись. Собака молчала, но я на всякий случай держался рядом с границей участка Элис и ступал как можно тише. От ворот я едва различал под временным железным навесом черно-коричневое тельце. Псина развалилась на боку, вытянув в одну сторону ноги и хвост. Меньше, чем я представлял, исходя из низкого лая, и до боли худая – можно пересчитать ребра.
– Горемыка, – пробормотал я, осторожно перелезая через ворота.
Когда спрыгнул, перекладина задребезжала, и собака немедленно вскочила, натянув цепь. Лай не смолкал. Я уже подошел к дому, а она все не унималась.
Я спал на лежаке у бассейна и вдруг проснулся.
В терпком воздухе роились насекомые. Солнце давно скользнуло за холм. Бассейн казался почти черным.
Поднявшись на террасу, понял: что-то не так. Все вернулись. Эндрю и Тина стояли, смущенно глядя на Элис, которая сидела между ними на стуле, бледная, с почти бескровными губами. Платье намокло от купальника.
– Господи, что с тобой? – сказал я, как только увидел ее лицо. – Заболела?
Сделал шаг вперед, но Эндрю вытянул руку, преграждая путь.
– Она в порядке. Все под контролем.
– Что все?
– Ничего особенного. Разволновалась.
Он говорил медленно и спокойно. Покровительственно. Сначала я подумал, что его тон относится ко мне, но потом все-таки решил, что к Элис. Между ним и Тиной повисло напряжение, как будто они ее боялись или опасались разбить, как вазу. Каждое слово, каждое действие тщательно выбиралось. Эндрю повернулся и положил руку Элис на плечо.
– Дыши глубоко, давай. Важно, чтобы ты успокоилась.
– Знаю. – Она погладила его руку да так и продолжала за нее держаться.
– Бедняжка, – произнесла Тина от кухонной двери.