Сабин Дюран – Что упало, то пропало (страница 56)

Она сжала его пальцами и принялась читать. Я наблюдала за каплей, катившейся вниз по окну.

– Пиппа, – в конце концов объявила Эйлса. – Да.

– Как видите, она заявляет, что у мистера Тилсона перед смертью имелись подозрения насчет интимных отношений между вами и Рики Эддисоном, ее мужем. Том обсуждал с ней это по телефону вечером семнадцатого июля, а потом лично, у бассейна в Сомерсете, восемнадцатого июля. Пиппа Джоунс утверждает, что верила в невиновность мистера Эддисона – он уверял ее, что ничего не было, и верила до прошлой недели, пока не нашла сообщения у него в телефоне. Она предъявила их ему и, – Стэндлинг достал еще один лист из папки, – он с неохотой подтвердил, что у вас была связь.

Теперь все вставало на свои места, как это бывает с чем-то тонким или острым, например, ключом, входящим в замок, или ножом в подставку. Эйлса все это скрывала от меня. Сад Рики. Ее таинственные исчезновения. Том искал жену у меня. Ее вина была похожа на тяжелый предмет с острыми краями – типа оконного стекла.

– Почему? – только и смогла я выдавить из себя.

– О боже, Верити. Не смотрите на меня так. Неужели вы на самом деле так удивлены?

Стэндлинг тяжело вздохнул. Вздох получился долгим, и он смог остановить его только безрадостной улыбкой.

– Мистер Эддисон очень четко заявил, что с его точки зрения это была легкая интрижка, но вы к их связи относились серьезно. Ничто из этого не является доказательством. Я разговаривал с Грейнджером, и он, как и я, до сих пор считает, что защита должна делать упор на простую ошибку. Если вам больше нечего добавить. Или, может, вы еще что-то предложите, или кого-нибудь, – он говорил просто и понятно, пытаясь вовлечь ее в разговор.

Эйлса закусила губу и опустила глаза. Потом она подняла голову и впервые за несколько минут повернулась к Стэндлингу. У нее в глазах была мольба, она казалась такой ранимой, что мне хотелось броситься на ее защиту.

– В тот день в доме была Далила, – сообщила я. – Никто о ней не вспомнил.

Я думала, что он не обращает на меня внимания. Но он сказал:

– В доме в тот день появлялись и другие люди.

– Включая меня, – вставила я.

Казалось, никто из них не заметил моих слов.

Стэндлинг снова уставился на лежащую на столе папку. Он уже закрыл ее, а теперь выравнивал края, чтобы листы не торчали.

– Прокуратура попросила небольшую отсрочку, – сообщил Стэндлинг. – Хотят допросить еще одного свидетеля. – Он говорил короткими предложениями – так перечисляют пункты из списка. Вероятно, чтобы фразы звучали по-деловому. – На этот раз все будет иначе. Свидетель не будет давать письменных показаний, потому что он несовершеннолетний. Есть специальное руководство по работе с жертвами и свидетелями с особыми потребностями, например детьми, жертвами сексуального насилия, людьми с психическими расстройствами. С ним, конечно, будут говорить в присутствии взрослого человека. В данном случае прокуратура предлагает бабушку, миссис Сесилию Тилсон.

Эйлса уставилась на него.

– Макс.

Стэндлинг кивнул.

Я так старалась не думать о Максе. Я почувствовала боль в груди, словно ее сильно сжали.

– А вы знаете, почему они хотят с ним поговорить? – спросила Эйлса и тихо заплакала.

Стэндлинг снова посмотрел на нее долгим взглядом.

– Пока нет. Не знаю.

Глава 26

Розовый джемпер Фейт.

Confession, сущ. – признание: раскрытие какой-либо информации, чего-либо, что воспринимается другими как унижающее или вызывающее предубеждение по отношении к человеку, который признается; сообщение другим людям или подтверждение собственной вины, неправильного действия, совершенного преступления, слабости и т. д.

Она поднялась в свою комнату, комнату Фейт, пока я провожала Стэндлинга. Я услышала, как захлопнулась дверь. Несколько минут я постояла в прихожей в раздумьях, потом пошла в кабинет отца, взяла последние коробки с бумагами и выбросила их в мусорный контейнер. Наконец стал виден письменный стол – он больше не был завален бумажками, но его покрывал слой пыли. Я нашла бутылку с чистящим средством и хорошенько его протерла, а потом отодвинула к одной из стен, чтобы освободить место. Поставила перед ним два стула. Все заняло меньше получаса. Поразительно, как быстро можно навести порядок, если постараться. У меня было мало времени. Скоро нужно забирать Макса. А до этого мне требовалось еще кое-что выяснить.

Я пошла наверх и постучалась.

Тишина.

Я снова постучалась.

– Это я. Я думаю, что нам следует поговорить.

– Я знаю.

Я попыталась открыть дверь, но она не поддалась – под ней застрял рукав розового джемпера. Я продолжала толкать и, наконец, смогла ее открыть, свитер утянуло в сторону. На ковре стояли коробки и мешки. За последние несколько недель Эйлса освободила каждый ящик каждого шкафа.

Она сидела на кровати, скрестив ноги, и смотрела в окно. Я остановилась в дверях, но она будто не осознавала моего присутствия. Так что я взяла стул, прошла через разбросанные вещи и поставила его рядом с кроватью.

Я оказалась совсем близко, но она все равно так и не повернула голову.

– Фейт? – спросила я. – С тобой все в порядке?

Последовало долгое молчание. Ветер швырнул в окно пригоршню дождя.

– Убийство, – произнесла она. – Это слово звучит так ужасно. Но когда ты знаешь, что случилось… В смысле, когда ты знаешь человека, ничто из того, что он делает, не кажется плохим.

На секунду я потеряла ориентацию в пространстве – меня сбило с толку то, как она смотрела в сад. Казалось, она смотрела сквозь дождь, в темноту, под кусты ежевики, среди муравьев, червей и мокриц. Я склонилась вперед, поставила локти на кровать и приблизилась к Эйлсе так близко, как только осмелилась.

– Думаю, в какой-то момент этого может хотеться, – сказала я. – Но это может оказаться ужасной ошибкой, о которой будешь жалеть всю оставшуюся жизнь.

Она взялась за стеганое покрывало, стала дергать за нитки, создававшие витиеватый узор, – дырочки на месте ниток были похожи на крошечные следы зубов.

– Фейт, все будет в порядке, – сказала я. – Мы позаботимся об этом.

Она подняла голову, и я увидела ее миндалевидные глаза с приподнятыми вверх уголками, морщинки, растрепанные волосы, губы.

– Эйлса, – поправила она меня. – Вы назвали меня Фейт и не первый раз.

– Правда?

– Да. И раньше называли.

– Неужели? – Я попыталась рассмеяться. – Просто ты напоминаешь мне ее. И сидишь на ее кровати, в окружении ее вещей.

Эйлса посмотрела на разбросанные по полу вещи.

– Я искала перчатки, а потом… Здесь столько всего. – Она вздохнула, слегка повернулась, чтобы прислониться к зеркалу, положила руки за голову и откинулась назад. – Том всегда думал, что вы держите ее здесь взаперти или что она мертва. Что вы убили ее и похоронили в саду. Нет, нет! – Она взмахнула руками. – Конечно, теперь, когда я вас так хорошо знаю, я в это не верю. На самом деле никогда не верила. – Она сделала движение рукой, словно пыталась охватить всю комнату. – Но, Верити, здесь все: одежда, косметика, телефон. Даже ее паспорт.

Я сделала глубокий вдох и почувствовала, как воздух давит на грудь.

– Старый телефон. Старый паспорт. Все используют родительский дом, как свалку.

Эйлса продолжала смотреть на меня, и я видела сомнение у нее в глазах. Я ее не виню. У нас обеих были секреты – у нее-то точно, все эти любовники. Я думала о Томе, а она – о Фейт. Мы, так сказать, сидели по разные стороны стола, друг напротив друга и задавались вопросами. Но тем не менее мы поладили. Презумпция невиновности. Смягчающие обстоятельства. Частичное оправдание.

Когда-то давно Фейт вырезала свои инициалы на изголовье кровати, потом его перекрашивали, но до сих пор можно было разглядеть очертания букв. Я провела по ним пальцем. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как падает пыль.

– Том был прав, – сказала я. – Она мертва.

– Что? – Эйлса с трудом открыла рот.

– Она погибла, – сообщила я. – Обычное дело: несчастный случай. Во всяком случае к такому выводу в итоге пришла полиция. Это произошло в тот день, когда мы поругались: она заявила, что уезжает, никогда не вернется, и вылетела из дома, хлопнув дверью. Я решила ее догнать, поговорить, извиниться, но когда я добралась до станции, оказалось уже слишком поздно. Было темно, шел дождь, на платформе толпа. Никто не видел, что произошло. Может, споткнулась или поскользнулась. Она в тот момент разговаривала по телефону… Полиция… Они были очень добры ко мне. Сказали, что она умерла мгновенно.

– Верити! – Эйлса пододвинулась к краю кровати, чтобы спустить ноги на пол. – Почему вы ничего не сказали?

Я снова почувствовала давление в груди.

– Стараюсь об этом не думать. Так я чувствую себя не такой одинокой.

– Но, Верити, вы не одиноки. – Она смотрела на меня круглыми и грустными глазами. – У вас есть я. Мы. Мы теперь ваша семья. – Голос ее дрогнул, на глубоко вздохнула, и вздох походила на судорогу. – Черт побери! Что мы будем делать?

Те части меня, на которые я полагалась и опиралась, рушились. Меня захлестнула горячая волна любви к Фейт, к потерянному ребенку, к Эйлсе, но больше всего к Максу.

Должно быть, я произнесла его имя вслух, оно вылетело из меня как плач, как крик, потому что Эйлса наклонилась ко мне.

– Я знаю, – сказала она. – Мой дорогой мальчик.

Какое-то время мы сидели в молчании. Я задумалась, не начать ли мне говорить, направлять ее, но Эйлса молитвенно сложила руки и прижала кончики пальцев к губам.