Сабин Дюран – Что упало, то пропало (страница 48)

Я все еще не могла говорить. Возникло ощущение, будто лицо распухло, словно его кололи булавками, резали. Поток, огромный и неуправляемый, ждал, чтобы хлынуть через меня. Я попыталась сосредоточиться на ее лице, а не на том, что лежало на кровати рядом с ней. Мне удалось разжать челюсти, рот открылся, и из него вылетел звук, только не получалось поверить, что это я его издала: долгий протяжный крик, что-то среднее между стоном и всхлипыванием. Он казался нечеловеческим, только я точно знала, что он произошел из самой человеческой части меня.

Эйлса достала из ящика коробку из-под обуви. Остатки бледно-розового стеганого пухового одеяльца, когда-то такого мягкого, но теперь сгнившего и потемневшего. Белая наволочка, которую я использовала, теперь стала серой. Кости.

– Верити? – снова произнесла Эйлса. Это все еще был вопрос, но прозвучал он более настойчиво, чем раньше.

Я опустилась на пол, свалилась вперед, обхватив голову руками. Я вонзила ногти в лоб. Мои руки стали когтистыми лапами. Я хотела, чтобы изо лба пошла кровь.

– Это животное? – спросила Эйлса.

«Это животное?» Она не знала.

– Это тело?

Крошечные, как спички, косточки, сухожилия, мышцы, потемневшая кожа.

– Верити, что в этой коробке?

Большая голова, хрупкие конечности. Вены. Кровь: много крови и грязи.

– Верити.

Я по-прежнему молчала. Я не могла говорить. Расплакалась. Я склонила голову, тело билось в конвульсиях. Между рыданиями я хватала ртом воздух. Эйлса дотронулась до моего плеча, но мне хотелось, чтобы она убрала руку.

Я начала нараспев произносить слово.

– Я не слышу, что вы говорите.

Когда я подняла голову, она сказала:

– Вы должны прекратить плакать. Я не понимаю, что вы говорите.

Рыдания выплескивались из меня в каком-то жутком ритме. Я пыталась взять их под контроль, но они только усиливались.

Я никогда раньше не произносила вслух это слово – такое цельное, такое реальное. И мой живот сжался, словно пытался затянуть его назад. Жаль, что я все-таки его сказала, оно прозвучало неправильно. Все показалось неправильным. Я этого не заслужила.

– Младенец.

Тогда Эйлса встала. Я чувствовала, как она возвышается надо мной. Проходя мимо, она задела мое бедро краем ботинка. Из ее горла вырвался звук – отвращение и ужас, может, она пыталась что-то сказать и не смогла. Потом я услышала ее шаги, она пересекала комнату и чуть ли не скатилась с лестницы, прошла через прихожую. Наконец хлопнула входная дверь.

Не знаю, как долго я просидела там, уткнувшись любом в колени. Несколько минут, час? Если бы я могла превратиться в камень, то превратилась бы. Что угодно, только не вставать и не продолжать жить, не собирать осколки жизни. Все это время я ждала, когда случившееся раскроется. Я жила в этой реальности, знала, что так будет, но все равно держалась и как-то продолжала жить. Я вставала с кровати, выходила из дома, работала, встречалась с людьми, спала по ночам. Я не знала, как все это делала. Я была чудовищем.

В конце концов я оторвала голову от колен и какое-то время сидела с закрытыми глазами. А потом с открытыми глазами. Затем стала собирать косточки в наволочку и уложила ее в коробку из-под обуви. Я собрала кусочки высушенных цветов, которые еще не превратились в пыль, и высыпала их сверху. Закрыла коробку крышкой, отнесла ее в свою спальню и спрятала под кроватью – у дальней стены. На этот раз я не пыталась ее по-настоящему спрятать, просто не хотела, чтобы полиция сразу же отобрала ее у меня. Я хотела, чтобы они действовали аккуратно. Хотела знать, что, когда они придут, у меня будет немного больше времени, несколько дополнительных минут, и я смогу попросить их действовать осторожно.

До кухонного стола снова было не добраться, поэтому я уселась за письменный стол в гостиной. Я не знала, сколько времени ждать, позвонит ли Эйлса по номеру 999 или по номеру 101[50], приедут ли они на патрульной машине или придут пешком.

Наконец я услышала, как открывается входная дверь. Сколько прошло времени? Час? Два? Время то ли растянулось, то ли сжалось, может, я была вне времени. Я сидела за столом, положив руки на колени, словно они уже были в наручниках. Теперь я успокоилась и просто ждала.

Эйлса остановилась в дверном проеме. Я видела ее затылок в зеркале у нее за спиной. Пространство позади нее расширилось и словно зависло. Пусто – она пришла одна. С улицы доносились самые обычные звуки – машины и фургоны, с грохотом проехал грузовик. Я поднялась на ноги.

Она спокойно смотрела на меня.

– Я сходила прогуляться. Том на работе, или мне пришлось бы… Я не могла тут оставаться. Вы же понимаете. Мне нужно было вдохнуть свежего воздуха. Я не знаю, что здесь произошло и что мне с этим делать. Но пока я гуляла, Верити, я подумала, что вначале должна дать вам возможность объясниться. Я не уверена, что хочу слушать ваши объяснения, но мы… мы подруги. Я полюбила вас, и вы столько сделали для Макса, поэтому я обязана вас выслушать.

Я кивнула, продолжая сжимать руки.

– Да. Да. Я объясню. Я могу это объяснить.

– Пожалуйста, объясните, что это? Что произошло?

Тогда я встала.

– Хотите присесть? – спросила я, убирая с дивана книги и кипы газет, пакеты с одеждой.

– Мне и здесь хорошо, – ответила она. – Я постою.

– Ладно. Хорошо. Да.

Она в волнении перебирала пальцами, глаза бегали по комнате. Дом давил на нее.

– Значит, там лежит ребенок. Мертвый ребенок. Чей это ребенок, Верити? – Она поморщилась, скривилась, начала терять контроль. – Это ребенок Фейт?

– Нет.

– Но тогда чей?

– Мой. – Слово вылетело из меня, как пронзительный крик.

– Ваш?

– Да. – Я прижала руки ко рту.

– Вы убили собственного ребенка?

– Нет. Нет.

Я вгляделась в ее лицо: сомнение, недоверие, а еще ничем не прикрытые страдания и боль. Я поняла, что она думает, и это было так ужасно, что я заставила себя отвести глаза. Но я не могла больше скрывать правду. Жизнь и смерть – между ними такая тонкая грань.

Я начала говорить, надеясь, что она меня услышит и сможет понять. Она разберется и соединит ужасные фрагменты моего путаного рассказа. Я не могла говорить связно, вообще с трудом заставила себя говорить. Я рассказала Эйлсе про ночь с Адрианом Кертисом, как мы переспали, «когда ты знаешь, ты просто знаешь». А на следующий день на работе я не обращала на него внимания, не отвечала на его звонки. Молилась, чтобы все закончилось, и какое-то время казалось, что так и есть, так что я выбросила все из головы. Я и подумать не могла, что могут быть последствия, не думала о причине и следствии. Но через несколько месяцев, меняя маме повязки, я почувствовала дикую боль.

Эйлса нахмурилась сильнее. Она решила, что я пытаюсь вызвать ее сочувствие.

– Боль? – переспросила она.

Я продолжала рассказ, несмотря на отвращение у нее на лице. Боль, казалось, растекалась по всей нижней части живота, потом пошла еще и вверх – болел весь живот. Она возникла словно из ниоткуда, вроде без причины. Я решила, что это несварение, а не «проклятие» – так мать называла месячные. Мне было сорок четыре года, и я считала, что они у меня уже прекратились. Я не стала рассказывать Эйлсе, как я испугалась и что почувствовала, когда наконец поняла, что происходит, сидя на унитазе в ванной комнате. Это не имело значения. Кто-то говорил мне, что нужно зажать кожу между большим и указательным пальцами, чтобы держать эмоции под контролем, так я и сделала, рассказывая Эйлсе о случившемся.

В моем рассказе были паузы и долгое молчание.

В конце, когда, казалось, больше нечего было сказать, я заметила:

– У него не было шансов, потому что у него была только я, а он родился таким крошечным. Я пыталась сохранить ему жизнь. Завернула его в полотенце, прижала к груди и держала, но он не издал ни одного звука. Я даже не видела, чтобы он дышал. Его кожа казалось прозрачной – сквозь нее был виден свет, а потом она потемнела, словно кровь, словно ржавчина. Я держала его, а он становился все холоднее. Он становился холоднее, несмотря на все, что я делала. Я взяла маникюрные ножницы и перерезала пуповину, я прижимала его к себе, чтобы согреть. Глазки у него все время были плотно закрыты. Он был не больше, чем…

Я развела руки, потом снова сжала пальцами кусочек кожи.

– Я пыталась его согреть, – повторила я.

Я посмотрела на Эйлсу. Она присела на дальний конец дивана.

– О, Верити, – выдохнула она, и выражение ее лица изменилось. Глаза наполнились слезами. – О, Верити, – повторила она. – Вы родили ребенка. Вы потеряли ребенка.

Потеряла. Потеряла. Именно за этот глагол я держалась. И теперь он иногда помогает.

– Он был таким крошечным. Я не дала ему ни одного шанса. Я не знала, что делать. Я знала, что мама вскоре захочет принять ванну, поэтому вымыла пол. Я использовала рулон туалетной бумаги и все полотенца, которые там были, чтобы оттереть кровь, но все время я прижимала его к груди. Я не хотела его отпускать. Он был таким легким, почти невесомым. Я плакала, истекала кровью и старалась не шуметь. Услышав, что она спускается, я отнесла его в свою комнату, запеленала в наволочку и положила на кровать, пока искала чистое полотенце для мамы. Пока она была в ванной, я запустила стиральную машину. И приготовила ужин, потому что мама хотела есть. А потом положила его в коробку из-под обуви, а коробку убрала в тот пластиковый ящик. Я заполнила его всякими мягкими вещами и плюшевыми мишками.