Сабин Дюран – Что упало, то пропало (страница 25)

– Если бы. – Я попыталась улыбнуться, сердце учащенно билось в груди.

Эйлса с сомнением посмотрела на меня. Волосы она собрала в хвост, лицо без макияжа казалось румянее обычного, глаза более круглыми, а нос менее вздернутым.

– Послушайте, это все… – Эйлса показала на доски и велосипедные колеса под ними. – Том прав, это пожароопасно.

Я пробралась мимо нее и вставила ключ в замок. Эйлса оставила на крыльце красное ведро с жидким отбеливателем, канистру с каким-то чистящим средством, черные мешки для мусора, газеты и тряпки. Я перешагнула через ее инвентарь. Мне вдруг захотелось сразу же закрыть за собой дверь, но я слышала за спиной ее шаги, звук сдвигаемого ведра, почувствовала запах бергамота и лайма. Я резко обернулась. Может, все дело было в новой стрижке, может, в комбинезоне, который напоминал униформу, или в решительности всего ее вида, а может, в том, что я не видела ее две недели, но у меня возникло ощущение, будто в спину меня подталкивает какой-то незнакомец, даже враг. Я попыталась закрыть дверь у нее перед носом, но она оказалась сильнее меня, да и теснота коридора мешала. Я сделала шаг назад, и ей удалось проскочить внутрь.

– Мы не собираемся делать ничего такого, что вам не нравится, – объявила она, отсекая путь на улицу.

Я резко выдохнула, чувствуя, что меня бросает в дрожь. Воздух в доме казался спертым и тяжелым, почти осязаемым. В тусклом свете, проникавшем внутрь, можно было рассмотреть паутину, оплетавшую карнизы. Обои местами отклеивались и кое-где пузырились. Я уловила запах прогорклой и едкой сладости, привычный для меня, но наверняка заметный для Эйлсы.

– Я знаю, что это трудно.

Я заставила себя кивнуть.

– Значит, начинаем с кухни. Как и договорились? Да?

Комок в горле мешал говорить. Эйлса выждала несколько секунд, пока мне удалось пошевелить головой, потом сама энергично кивнула и направилась в заднюю часть дома, пробираясь между коробками с бытовой техникой с одной стороны и пылесосами и садовой мебелью с другой.

Я последовала за ней и замерла в дверном проеме, она же маневрировала между столом и шкафчиками, а потом распахнула дверь черного хода. Кухонные шкафы были забиты, стол и все остальные поверхности были завалены пакетами и банками. На полу стояла мелкая техника – чайники и тостеры, миксер и все такое. Моя коллекция кастрюль, сковородок и прочей кухонной утвари горой лежала на разделочном столе и на плите. Там же была забытая еда. Стены были липкими и грязными. К моему ужасу, пятно от томатного соуса оказалось еще больше, чем я помнила: соус растекся по дверце духовки, заляпал не только пол, но и шкафчики.

Эйлса сделала несколько глубоких вдохов у раскрытой двери, надела резиновые перчатки и спросила, можно ли начать с холодильника.

Должно быть, я подала ей какой-то знак, принятый за согласие, потому что она наполнила ведро мыльной водой, вытащила один черный пакет, а затем, опустившись на колени на подложенную газету, начала вытаскивать все с полок.

– Я собираюсь выбросить все с истекшим сроком годности, Верити. Вы согласны?

Ответа, казалось, не требовалось, сидя вполоборота ко мне, она продолжала складывать в пакет еду: листья салата и огурец, с которого всего-то требовалось срезать верхний слой, пачку сливочного масла и упаковку молока Carnation, использованную только наполовину. С тихим звоном в пакет полетели баночка маслин, малиновый джем и паштет из анчоусов, за ними консервированные грецкие орехи и бутылка майонеза. О некоторых продуктах я, по правде говоря, забыла – зеленоватый кусок, кажется, несколько месяцев назад был упаковкой уилтширской вяленой ветчины, которую я купила за полцены.

Я пыталась дышать. Я знала, что должна быть благодарна Эйлсе, и все же не чувствовала благодарности. По мере заполнения мусорного мешка я начала дергать головой, руки не находили себе места. Я сделала шаг из кухни, уцепившись за стопку садовых стульев, затем шагнула назад. Поставила ногу на одну из микроволновок, словно придавливая ее к месту. Потерла рукой грудь, пытаясь успокоиться, мне казалось, что сердце билось невероятно часто. Несколько раз сглотнула. В кухне стало теплее, несмотря на открытую дверь в сад. В нос ударил запах растений и серы.

Эйлса вымыла холодильник мыльной водой, потом побрызгала чистящим средством и вытерла насухо. Кое-что она вернула на полки – банку растворимого кофе, неоткрытую пачку с апельсиновым соком длительного хранения. Затем она встала и, не спрашивая меня, открыла шкаф рядом с холодильником.

Она оторвала еще один пакет для мусора и начала бросать в него консервы – печеные бобы, куриный суп, кусочки персиков в сиропе.

Я бросилась вперед и выхватила банку с персиками.

– С этими все в порядке, – резко сказала я. – Они не испорченные.

Это было любимое лакомство Фейт. Она добавляла их к рисовому пудингу. Я купила и персики, и пудинг специально для нее, когда думала, что она вернется. Эйлса, вероятно, собиралась их выбросить. Я протянула руку у нее перед носом и стала искать в шкафу пудинг.

– Верити, даже банка заржавела. Срок годности давно истек. Они несъедобные.

Я нашла пудинг и прижала обе банки к груди.

– Вы слишком усердствуете, – заметила я. – Никого не волнуют эти даты на упаковках. Их там ставят, чтобы заставить нас покупать больше, чем нужно.

Теперь, когда у меня получилось дать отпор, я почувствовала готовность пойти в атаку.

– Я не против, чтобы вы кое-что выбросили, – сказала я. – Но это уже просто смешно.

Эйлса скрестила руки на груди, засунув желтые резиновые ладони под мышки.

– Я понимаю. Но все связано, разве не видите? Вы одновременно привязаны к этим запасам, и они же вас подавляют. Вы боитесь пустоты, которая ассоциируется с чистотой. Все эти вещи вы воспринимаете, как часть себя. Используете этот ваш склад вещей, чтобы избежать эмоций, которые трудно пережить. Вы таким образом справляетесь с беспокойством. Это трудно, Верити. Трудно. И тревога вернется. И горе по матери и по сестре. Но я здесь, и мы сделаем это вместе.

Мне не нравилось, как она говорила, как повторяла «этот ваш склад вещей», с каким драматизмом произносила «это трудно». Мне не понравилось, что она еще приплела мою сестру. Она явно что-то специально узнавала, а теперь наслаждалась звуком собственного голоса, своей вовлеченностью в дело, установленной связью с субъектом, то есть со мной. Ей нравилось строить из себя психолога и ощущать себя моей спасительницей.

– Похоже, вы почитали кое-что в «Википедии», – заметила я. – И что искали? Патологическое накопительство? Я смотрела шоу по телевизору. Это другое.

– Но похоже на него.

– Это не патологическое накопительство. Я не такой человек. Я не больна.

– Конечно, не больны. Вы прекрасный, высокоэффективный человек. Я уверена, что причины всего этого лежат где-то глубоко, в вашем прошлом.

– Например?

– История вашей матери про антропоморфизм, как она переносила человеческие свойства на неодушевленные предметы. И еще я вспомнила рассказ про то, как вы с Фейт заполнили шкаф вещами какого-то умершего старика, и о реакции вашей матери на это. Ее это тронуло и, вероятно, немного развеселило, но вы это восприняли так, будто вещи заставили исчезнуть все ее горе по вашему отцу. Я вижу, как рано вы стали ассоциировать вещи с эмоциями. Но, Верити, все это, – она обвела кухню рукой, – говорит о психологических проблемах. Это ненормально. Разве понимание того, что это психическое расстройство, не поможет? Вы не должны так жить, и можно что-то сделать, чтобы с этим справиться.

– Психическое расстройство? Наша культура полна навязчивых идей. Все дело в определении, Эйлса. Общество определяет то, что считает «нормальным», но эта нормальность сама по себе зависит от прихотей и субъективных ценностей времени. – Я, как это часто бывает, искала убежище в языкознании, но мой голос звучал неестественно резко. – Так, гомосексуализм считался «психическим расстройством» до семидесятых годов прошлого века.

– Если вы несчастливы, если это вредит качеству вашей жизни…

Она замолчала, опустив глаза. Она не знала, как теперь со мной разговаривать – происходящее не укладывалось в рамки нашей дружбы. У Эйлсы не было ни утонченности, ни образования. Я почувствовала подлое мстительное удовлетворение от этой мысли, внутреннее ядовитое злорадство – я могла использовать ее неуверенность против нее.

– Я счастлива.

– Хорошо.

Эйлса начала сворачивать мешки для мусора в неровный рулон, по-прежнему не глядя мне в глаза. Моя победа теперь не казалась такой значимой.

– Я все же должна сказать… – снова заговорила она. – По крайней мере, то, что снаружи: внешний вид дома, канализация, сад… Я обещала Тому, что до нашей вечеринки…

Я выпрямилась и расправила плечи.

– Ничто из этого Тома не касается.

Она убрала волосы с лица.

– Но дело в том, что касается. У нас есть общая стена и сливные трубы. Ему очень не нравится запах. Он думает, что там что-то застряло, блокирует слив, или вода где-то застаивается. Он уже говорил о том, чтобы обратиться в муниципалитет. До сих пор мне удавалось убедить его, что мы можем спокойно решить этот вопрос между собой, но если мы с вами не придем ни к какому компромиссу… – Эйлса моргнула, словно пытаясь избавиться от соринки в глазу. – Меня беспокоит то, как далеко он может зайти.