Саад эль-Шазли – «Только с русскими!» Воспоминания начальника Генштаба Египта о войне Судного дня (страница 37)

За эти 15 дней мы еще раз рассмотрели не только наши военные приготовления, но и тщательно разработанную систему маскировки и дезинформации – меры безопасности и оперативного введения противника в заблуждение, стратегические меры введения в заблуждение, политическую дезинформацию – все, что мы разработали для обмана противника в период окончательного наращивания сил. Никто из нас не предполагал, что все эти меры будут успешными, но они, по крайней мере, могли на несколько дней отсрочить получение противником информации. По этой причине даже сам факт заседания Сирийско-египетского высшего совета вооруженных сил должен был оставаться тайной; и мы использовали гражданские суда, фальшивые паспорта и гражданскую одежду. Если противнику стало бы известно об этом заседании в преддверии ряда случайных событий в последующие недели, он смог бы свести их в единую картину.

Когда наши переговоры подходили к концу 23 августа, Шакур отвел меня в сторону и прошептал: «Мы должны начать с принятия строжайших мер безопасности в отношении 14 человек в этой комнате. Они должны включать отказ от перелетов по воздуху, даже на внутренних линиях. Угон самолета за границу с одним из нас на борту создал бы ужасные проблемы». Но даже при этом, когда мы разошлись утром 24 августа, некоторые сирийцы все-таки полетели домой через Саудовскую Аравию. Другие отплыли в Латакию. Некоторые остались на отдых на несколько дней.

Нам не пришлось долго ждать. Если бы наши руководители выбрали раннюю из предложенных дат – между 7 и 11 сентября, то мы получили бы необходимое за 15 дней уведомление к 27 августа, менее чем через неделю после нашего совещания. Когда этот день прошел, мы все знали, что война начнется 5 октября или сразу же после этой даты. Обратный отсчет времени начнется где-то после 20 сентября.

Пришло время призвать наши подкрепления, хотя и не сообщая о том, как скоро начнется наступление. 16 сентября под вымышленным именем и с фальшивым паспортом я тайно вылетел в Алжир. Утром 17 сентября я еще раз встретился с президентом Бумидьеном. Я рассказал ему о решении начать войну и попросил о военной помощи, которую он обещал. Он спросил о дне начала войны. Я сказал, что окончательно день не назначен, но определенно это будет в течение трех месяцев, как мы с ним договорились.

«А какова боеготовность ваших войск?» – спросил он. Я сказал, что никогда она не была такой высокой.

«А что у сирийцев?» – продолжал спрашивать он. Я ответил, что их боеготовность более или менее соответствует нашей.

«Если это так, – спросил Бумидьен, – то как случилось, что четыре дня назад израильтяне сбили 12 сирийских самолетов, а сами потеряли только один?»

Я отвечал со всей откровенностью: «Лично я думаю, что израильтяне превосходят в воздухе не только сирийцев, но и нас всех. Мы разрабатывали наш план так, чтобы действовать с учетом этого ограничения. Но все равно они не должны были одержать победу с таким перевесом. Мне кажется, что наши сирийские братья, должно быть, совершили ошибку, попав в хорошо подготовленную ловушку. Но это одна из тех трагических ошибок, которые случаются в ходе боевых действий. Мы должны учитывать это и учиться на них».

Мы долго беседовали. Я помню заключительное замечание Бумидьена: «Решение начать войну – это трудное решение. Но столь же трудное решение оставаться в нашем нынешнем унизительном положении». Когда я уходил, он пообещал немедленно связаться с президентом Садатом, чтобы обсудить с ним последние детали.

В тот же день я вылетел в Марокко, где в аэропорту Касабланки меня встретил египетский посол. Мы на машине поехали в Рабат на обед в резиденции полковника Делеми, руководителя аппарата короля по военным вопросам. Я сказал, что мне необходимо срочно увидеться лично с королем. Встреча была назначена на 18:00 следующего дня.

Я был рад, что на этот раз мой визит во дворец не был обставлен церемониями. Полковник Делеми проводил меня до кабинета короля и ушел. Король Хасан запер дверь и вернулся в свое кресло. Мы сели. Для меня важно было понять, что можно просить. Так много всего произошло со времени нашей последней встречи. Офицеры эскадрильи Р-5, которая по нашей договоренности должна была прибыть в Египет, пытались произвести военный переворот против короля, и все находились под арестом. Обещанная танковая бригада уже была отправлена на сирийский фронт. В конце концов, я сообщил королю о нашем решении начать войну и спросил, может ли он выделить какие-либо части, кроме танковой бригады и этой эскадрильи под арестом.

«Брат Шазли, – сказал Хасан, – это лучшая новость, которую я когда-либо услышал. Я в восторге, что, наконец, мы, арабы, бросаем вызов противнику, чтобы покончить с нашим унижением. Безусловно, мы примем участие в войне большими силами, чем я обещал во время нашей прошлой встречи. Как вы сказали, мы уже отправили танковую бригаду в Сирию. Но мы пошлем на египетский фронт одну из наших пехотных бригад. Вы можете обговорить это с нашим Генштабом».

Итак, на следующий день, 19 сентября, я работал в Генштабе марокканских вооруженных сил, реорганизуя намеченную к отправке бригаду, составляя список боеприпасов, которые у нее должны быть, и намечая ее отправку морем в Александрию. Затем случилась заминка. Когда я еще раз отправился к королю Хасану на следующий день, 20 сентября, я предложил продолжить подготовку бригады еще в течение семи-десяти дней, чтобы она могла отправиться в Египет 1 октября. К моему недоумению, король Хасан ответил: «Думаю, лучше дать солдатам отпуск для встречи с семьями перед отправкой на войну, с которой они могут не вернуться. Кроме того, мне кажется, нам нужно несколько больше времени для подготовки бригады, чем вы предлагаете. Через неделю наступает рамадан. Предлагаю отправить их в первой половине ноября». Я ничего не мог возразить, не открыв ему намеченную дату начала наступления. Все, что я смог сделать перед отъездом домой следующим вечером, 21 сентября, это насколько возможно устроить так, чтобы в случае необходимости бригада могла спешно отбыть в Египет.

Пока 21 сентября я старался подготовить марокканскую бригаду, было принято окончательное политическое решение. Рано утром следующего дня, 22 сентября, министры обороны и начальники Генштабов Сирии и Египта получили решение о дате наступления – 6 октября (Садат сказал Исмаилу, Исмаил сообщил мне). Обратный отсчет 14 дней начался.

Я вернулся домой в 01:30 22 сентября. В 09:00 началось мое ежемесячное совещание штабных и полевых командиров. Это было наше 26-е заседание – как оказалось, последнее. У меня было странное чувство, когда я смотрел на внимательные лица, слушал высказывания, зная, что через 14 дней эти люди будут переправляться на Синай, выполняя самое трудное задание в их жизни, которое для некоторых будет последним. Ничего нельзя было изменить. Все было обдумано. Все спланировано. Я был уверен в успехе нашего форсирования. Мы все верили в то, что на протяжении месяцев я внушал этим командирам: наше форсирование войдет в анналы истории войн, как историческая победа, и каждый офицер и рядовой, которые помогли одержать ее, до конца жизни будут вспоминать ее с гордостью. Что еще можно было сказать? В свое время секретная информация будет для них раскрыта. Я энергично управлял ходом совещания. Форсирование ни разу не упоминалось.

Как обычно, мы закончили в 16:30. Как бы пройдя в уме через некий шлюз, я отправился в 19:00 на двухчасовое совещание под председательством генерала Исмаила, чтобы узнать о последних планах сирийских ВВС.

В последующие дни у меня укреплялось ощущение жизни в двух реальностях. В некотором смысле этого требовал наш план введения противника в заблуждение. В основе наших обманных действий лежало прикрытие накапливания сил и перемещения частей к фронту. Я уже изложил наши планы в этом отношении. Каждую осень, начиная с 1968 года, египетские вооруженные силы проводили «стратегические учения» во все более широком масштабе. В этом году учения должны были начаться 1 октября и продолжаться неделю, завершаясь на высшей точке 7 октября. Что касается мобилизации личного состава, мы призывали резервистов 22 раза – иногда небольшую группу, иногда много – на срок от трех дней до двух недель. Было хорошо известно, что мы просто испытываем и совершенствуем нашу систему мобилизации. 27 сентября (за 9 дней до дня начала военных действий) мы объявили о еще одной мобилизации, двадцать третьей за девять месяцев. Мы говорили, что резервистов отпустят 7 октября. 30 сентября (за 6 дней до дня наступления) мы призвали еще некоторое количество военнослужащих запаса. Чтобы усыпить подозрения, 4 октября (за 2 дня) мы объявили о демобилизации первой группы резервистов, призванных 27 сентября, но отпустили домой только 20 000.

Такая обычная процедура призыва резервистов была тщательно разработанным ключом к успешному введению противника в заблуждение. Другим ключом к успеху было то, что во время учений наши основные боевые части не совершали безусловно наступательных действий. Этого и не требовалось. Три или четыре года мы держали пять пехотных дивизий вдоль канала, каждая из которых была развернута в боевой порядок в обороне в секторах 16–20 км в длину. Они оставались на этих позициях. Мы рассчитывали, что противник ведет наблюдение и делает вывод, что дивизии не сконцентрированы для наступления. Секрет был в том, что каждая из дивизий должна была штурмовать канал в секторе протяженностью всего 5–7 км – и эти сектора атаки находились внутри существующих секторов обороны этих дивизий. За годы подготовки было вырыто так много траншей, что линии обороны каждой дивизии могли служить не только в качестве района концентрации сил перед атакой, но и могли принять подкрепления и мостовую технику. Таким образом, каждой дивизии надо было совершить перед началом наступления минимальные передвижения.