С. Сомтоу – Валентайн (страница 70)
Да, это красиво, подумала про себя Симона. Красиво и поэтично. Даже Дамиан выглядел величественно и красиво — сейчас, когда подходил к иллюзорному образу дома Тимми Валентайна с факелом возрождения в руках.
Огонь уже бушевал вовсю. Языки пламени растеклись по фасаду особняка. И Дамиан стоял перед самым входом, ликующе потрясая горящим факелом. Сам — как живой факел. Весь объятый огнем. Пламя уже придвигалось к лесу. Симона выкрутила рукоятки до максимума. Фасад из фанеры трещал, обгорая. Едкий дым от горящей краски мешался со сладким запахом поджаренной плоти. Лес ждал только искры, чтобы заняться огнем. Когда пламя добралась до края леса, Симона услышала, как затрещали сухие ветки. Ее переполнило обжигающее ликование — она не смогла сдержать слез.
Она побежала к Дамиану — в теплые объятия огня. Магия защищала их обоих. Зная свою хозяйку, огонь не причинял ей вреда. Заключенный в круг из тринадцати кусков тела Джейсона Сироты, огонь думал, что Дамиан уже мертв. Как всегда, магия — это искусство обмана.
Вокруг них вихрился горячий ветер. Это было чудесное ощущение.
Пора приступать к следующей части великого ритуала — посвящению Шипе-Тотеку, освежеванному богу, символу возрождения. Пора идти за Марджори Тодд, которая сейчас сидит у себя, прилипшая к телевизору, и смотрит вечерний повтор проповеди Дамиана Питерса.
•
— Ты ничего не чувствуешь? — просил Пи-Джей.
— Дымом пахнет, — сказала леди Хит. Воздух был очень горячим, он опалял легкие, не давал дышать. Обжигающий ветер дул прямо в лицо. Кедровые иголки, уносимые ветром, больно кололи кожу.
— Вот оно. Началось, — сказал Пи-Джей. — Поехали, пока еще можно проехать.
Когда они садились в «порше», с неба начали падать горящие угольки, похожие на крошечные звезды.
•
Когда все началось, Брайен с Петрой сидели в ресторане в отеле.
Они были единственными посетителями, и им пришлось долго ждать, пока им принесут заказ. Они почти не разговаривали. И Брайен знал почему: они оба напуганы, и оба боятся поделиться друг с другом своими страхами, потому что заговорить о своих страхах с кем-то другим — значит признать, что они реальны. И от этого будет еще страшнее. Поэтому они просто сидели, поглядывали друг на друга и нервно улыбались.
Наконец Брайен заговорил:
— Я давно хотел тебе сказать...
— Да?
— Ну, когда все закончится... то есть если мы это переживем... в общем...
Их руки соприкоснулись.
Оказалось, что слова все-таки не нужны.
А потом они оба подняли глаза и увидели Пита, одного из коридорных. Он направился прямиком к ним. От него так разило спиртным, что хотелось немедленно закусить.
— Прошу прощения, — сказал он, — но в городе объявлена эвакуация... лесной пожар. Никто не знает, как далеко распространится огонь...
— О Господи, — прошептала Петра. — А сейчас огонь где?
— В районе Узла, — сказал Пит. — Зону блокируют. Выставят оцепление и вызовут вертолеты. Там съемочная группа... э-э... никто не знает, что с ними...
Брайен понял, что война началась.
И что пора действовать.
— Нам надо идти, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Дороги еще не закрыты? — спросил он у Пита.
— Дороги? Автобусы ходят, да. В городе объявлена эвакуация. Всех везут в Ривервью. Никто ничего не поймет... да, сейчас сезон лесных пожаров, но при такой грозе, при таком ливне... никто и не думал...
— Много странного происходит в последнее время, — сказал Брайен.
— Это да, — серьезно кивнул коридорный, и у Брайена вдруг возникло стойкое ощущение, что он знает гораздо больше, чем готов рассказать.
— Поехали, — сказала Петра. — Надо добраться до них, пока еще можно.
— Ты собираешься ехать в...
•
Узел.
•
— Узел, — сказал Брайен.
Часть третья
В дымящемся зеркале
Y el joven rigido, geometrico,
Con un hacha rompio el espejo.
Некий юноша, геометрически-резкий,
вскинул топор — и зеркало вдребезги.[74]
15
В Зазеркалье
•
Когда снимается фильм, о реальности забывают. Киносъемки — это пространство, замкнутое на себе; внешний мир их вообще не затрагивает. В мире могут объявить войну, или там разразится жуткая эпидемия, или начнется всеобщая длительная забастовка; но на съемочной площадке единственная реальность — искусственная.
Вот почему — хотя огонь охватил весь лес вокруг Узла, хотя в окрестных городах объявили срочную эвакуацию, а усиленные пожарные команды уже собирались в зоне пожара — все это никак не коснулось зеркальной комнаты в студийном павильоне, который стоял точно в центре двух кругов силы, начерченных Симоной Арлета и Пи-Джеем Галлахером в их готовящемся апокалипсическом противостоянии.
Брайен с Петрой мчались по узкой горной дороге, прорезавшей стену огня. Лес горел с обеих сторон. Охваченные пламенем деревья падали на дорогу, но всегда — сзади, ни разу — спереди. Их пропускали во внутренний круг. Вот если бы они бежали оттуда — тогда все было бы по-другому. Им бы не дали уйти. Но вход был свободен. Хотя все окна были закрыты, в машину уже проникал едкий дым. Петра кашляла и задыхалась. Но Брайен упорно ехал вперед. Все равно путь назад был закрыт. Но впереди дорога была свободной — как по волшебству.
Они ехали молча. Машина нагрелась. Внутри было — как в духовке. На заднем сиденье лежал большой пластиковый мешок с инструментами. Набор охотника за вампирами. Колья и крикетные молотки. Бутылки и термосы со святой водой. Связка чеснока. Темные предрассудки и мракобесие... единственное, что осталось. Единственное, что надежно.
Кресты и распятия в больших количествах.
Наконец они вырвались из стены огня. Здесь, в самом центре огненного кольца было на удивление тихо. Так тихо, что даже страшно. Они проехали мимо фанерного фасада особняка Тимми Валентайна, который выгорел дотла. Кое-где вдоль рельсового пути для подвижной камеры еще дымились крошечные очаги огня. И повсюду лежали трупы. Обгоревшие тела.
— Кто это, интересно, — сказал Брайен.
— Не останавливайся, — сказала Петра. — Все равно им уже не помочь.
Даже когда она закрывала глаза, перед внутренним взором все равно бушевал огонь — яркое пламя на фоне глухой стены тьмы.
•
Симона громко постучала в дверь трейлера Тоддов. Никто не ответил. Она распахнула дверь и вошла. Марджори сидела на месте — ждала. Ничего другого Симона и не ожидала. Телевизор по-прежнему работал: в кадре — гора, охваченная пламенем, с высоты птичьего полета. Диктор за кадром объявил экстренный выпуск новостей. На склоне горы чернел круг темноты, нетронутый огнем. Это был круг, начерченный Симоной, — темное сердце огненной бури.
Марджори, конечно, была не в состоянии оценить всю иронию ситуации. Но от нее и не требовалось понимание. Только согласие.
— Мы уже здесь, Марджори, — тихо сказала Симона. — Приготовься. Пора.
Преподобный Дамиан Питерс встал в дверях. Горящий лес у него за спиной создавал зыбкий сияющий фон, отчего фигура проповедника казалась огромной и черной, почти демонической. Дамиан улыбался суровой и неумолимой улыбкой, какой улыбаются только боги. Симона знала: это ее властелин и ее слуга. Величайший из величайших, но и он все равно склонится перед волей Богини. Ибо так было всегда.
— Преподобный Питерс! — воскликнула мать Эйнджела Тодда. — Я вас видела по телевизору. — Как будто, подумала про себя Симона, человек может стать для нее реальным только в том случае, если она его видела по телевизору. — Я ваша большая поклонница. — Марджори произносила все это с благоговейным придыханием, в нелепых потугах на роль прожженной соблазнительницы, которая вдруг сподобилась счастья познакомиться лично с каким-нибудь знаменитым киноактером из общепризнанных секс-символов. Дамиан — уж никак не Джеймс Дин — раскинул руки в «распятой» позе и пробормотал невнятное благословение.
— Это правда, — прошептала Марджори Тодд. — Вы пришли за мной. Я знала, что так и будет. Я знала. Вы часто мне снились. Господи, проявите ко мне милосердие. Я творила ужасные вещи, преподобный, ужасные... я молю о прощении.
— Я пришел за тобой, — сказал преподобный Дамиан Питерс.
— О, я чувствую, как мое сердце переполняется чистым восторгом.
— Да.
— А вы не могли бы... то есть пока это все не началось... не могли бы вы дать мне автограф?