Рёко Секигути – Голос в темноте (страница 5)

Есть ли конкретное настоящее и абстрактное настоящее? Мы и всё, что нас окружает, входим в неотлучно и неуловимо присутствующее время, а голоса всякий раз возникают на острие настоящего.

Может быть, это различие по существу между двумя настоящими определяет жизнь и смерть.

Выходит, когда я в свой черед перешагну порог жизни, мой голос наконец приобщится к абстрактному настоящему, чтобы смешаться с тем голосом, который я сейчас слышу, – с голосом, брошенным его телом?

А все те голоса, что не были записаны? Они так и парят в воздухе как летучие волны, пусть и неспособные достичь слуха живых?

В Афганистане, в Герате, я часто слышала в обычных разговорах короткую присказку – мегум. Так, с местным акцентом, звучит глагол «говорить» в первом лице единственного числа: «говорю». Его то и дело повторяли в начале фраз. Как талисман? Как обозначение себя? Чтобы голос, витающий в воздухе, нашел того, кто его услышит и узнает?

А те голоса – где мы можем встретиться с ними? Где наш голос смешается с теми, что не были записаны?

Два голоса, которые я не спутаю ни с каким другим, были частью меня.

Один жил во мне в детстве, другой – в молодости.

А другие? Голоса всех тех, кто мне дорог и кого я хотела бы увидеть снова, послушать снова, чтобы удостовериться, пусть во сне, – где они?

Записанный голос появляется в настоящем, а в каком времени существует голос, который вспоминается? Когда я слышу фразы, часто повторявшиеся дедом, из какого времени они идут? Его тела со мной больше нет, его голос ушел из моей жизни и не знает, какая я теперь, десяток лет спустя. Часть моей жизни останется недоступной для него, живущего в мире без меня. Где именно проходит разрыв между нами – этим незаписанным голосом и мной? Если он пойдет меня искать, то как найдет дорогу?

Или эти голоса живут там, где они зазвучали, – в воздухе? Не потому ли в Токио, проходя кварталом, где мы с дедом часто бывали и разговаривали, я всякий раз будто слышу его голос? Этот голос… Можно ли хотя бы его представить?

Я слушаю день за днем не записанный голос, а другой, но голос того же человека и такой же желанный.

Голос меня касается.

Он сопутствовал мне вдвойне, когда у него было тело – в пору его «двойного присутствия».

То рядом со мной, то на волнах японского радио. Я слушала его в изгнании, вблизи, издалека.

Конец длился одно мгновение, в эфире.

Когда он умер, по радио передали запись. После смерти. Это не был повтор. Я слушала этот голос впервые, но знала, что он вскоре иссякнет.

Смерть с отсрочкой.

Теперь это последняя «передача», и, по крайней мере в эфире, она навсегда принадлежит прошлому, даже если голос как таковой никогда в прошлое не попадет.

Голос одного и того же человека, всегда в настоящем, но в разном времени его жизни, носится туда-сюда.

Теперь голос тоже уйдет: он покидает микрофон.

Он останавливается.

Я жму на кнопку, и он снова меня ласкает.

В совершенном настоящем.

Я нарушаю время моей жизни.

Совершенное настоящее смешивается с моим настоящим, ежеминутно скатывающимся в прошлое.

Тем временем голос повторяется. «Настоящее» человека, которого я знала и не знала, является передо мной. Настоящее человека – даже когда я еще не знала его – тоже может меня коснуться.

Я знаю время, когда этот голос прозвучал: это было «настоящее» для нас обоих. Я слышу настоящее время голоса, которое одновременно принадлежит мне в прошлом. Там, на территории прошлого, мой голос теперь один, другого там больше нет, но он остается в своем настоящем.

Я правда слышу голос человека в то время, когда еще не знала его. В этом голосе больше жизни, тепла, оттенков, нежности, и он трогает меня.

Если бы его голос записывался на протяжении всей жизни, то я бы в каком-то смысле знала его всю жизнь.

Ведь в реальной жизни никто не может знать другого всю жизнь.

Голос касается меня, даже если я не могу коснуться человека.

Голос трогает мои барабанные перепонки, и я ощупываю его ушами.

Так я знакомлюсь с ним.

В настоящем, когда человека уже нет.

Я знакомлюсь с человеком ближе, протяженнее, чем знала его в ограниченное время жизни.

Я выхожу на улицу. Волны, что били мне в барабанные перепонки, всё так же вибрируют, подобно тому как, сойдя с корабля на сушу, какое-то время еще чувствуешь качку.

Услышу ли я его детский голос на улицах города, где он рос?

Эхом от брусчатки и тесных фасадов домов?

Волны, отныне призрачные, навещают меня. Присутствие голоса, покинув меня, вновь возвращается, как привидение, даже когда наяву я его не слышу.

Радостный крик ребенка. Щелканье легких ног, бегущих по мостовой.

В этом квартале, построенном на склоне холма, в промежутке между светом и тенью.

Я не вижу его, только слышу.

Я хочу его слышать.

Хочу найти место, где услышу его.

Ребенка, которого не знала.

Голос, которого не знала – ни вживе, ни в записи.

Смех, вспыхивающий, как брызги воды в свете раннего утра.

Призрак голоса ласкает меня.

В отсутствии, в исчезновении, мигающем в призраке волн.

Голос дрожит.

Он шепчет, дует в уши.

Он останется настоящим, он будет присутствовать, он будет всё так же являться, даже когда я умру – даже когда умрут все, кто его знал: как мумия.

Голос всегда в настоящем. Он не ведает смерти.

Пока голос существует.

Частичный, жестокий отзвук человека, которого нет.

От его жизни останется волна.

Этот текст был написан в январе – июне 2015 года в Париже.

Цитаты взяты из Пруста, Аристотеля, Арлетт Фарж и Филиппа Бодуэна.

Автор благодарит за неизменно ценные советы Жюстину Ландо.