Рут Шоу – Хозяйка книжного магазина на краю света (страница 19)
По прибытии в Бангкок я отправилась прямо на почту, чтобы забрать письма. Сверху на их стопке лежала телеграмма из дома, которая пришла неделю назад:
Я сразу же позвонила. У мамы была терминальная стадия рака.
Я вылетела из Сингапура через пять дней. Меня не было дома больше трех лет.
Папа встретил меня в аэропорту Крайстчерча. На нем было его фирменное кепи. Он выглядел бледным, с воспаленными красными веками, его голубые глаза как будто выцвели. Из багажа у меня была только матросская сумка, которую он легко водрузил себе на плечо. Мы не сказали друг другу почти ни слова. Мама была его первой и единственной любовью: они поженились очень рано и жили как единое целое ради друг друга. Маме исполнилось лишь сорок шесть.
Теперь они жили в Риккартоне. Папа работал в ночные смены в гончарной мастерской «Краун-Линн», чтобы в дневное время всегда быть с мамой. Он действовал как будто бы на автопилоте, не присвистывал: его присутствие было тихим, но явным.
Мама всегда была миниатюрной, полной энергии, с глазами, в которых постоянно танцевали искорки, и потрясающими рыжими волосами. Она сидела на диване и ждала меня, и в ее глазах я увидела слезы, как только вошла. Так начался первый день из четырех драгоценных месяцев, которые мы провели тогда вместе.
Они жили в одноэтажном домике на солнечной стороне с двумя спальнями: таких, с видом не на проезжую часть, там было пять. Хотя папа работал по ночам, он и днем почти не спал, поэтому, когда я вернулась и мы обдумали распорядок дня, он перешел на дневные смены. Любовь моих родителей друг к другу была невероятной: папа покупал маме цветы, читал ей стихи, расчесывал ее. Часто я видела, как они вместе лежат на кровати в обнимку. После того как я делала маме укол морфина, чтобы она заснула, папа укрывал ее, а его слезы тихонько падали на подушку.
Тетя и дядя жили на другом конце Крайстчерча, и я часто навещала их по вечерам, где печаль моего дома сменялась невероятной грустью единственной маминой сестры. Мои двоюродные братья Кен и Дэвид вместе с дядей Айвеном очень помогли мне в те месяцы, позволив не сбиться с пути, окружив меня любовью. После всего, через что мне пришлось пройти с шестнадцати лет, я не была готова к чувству вины, которое меня одолело, когда я поняла, что родители всегда разделяли мою боль и постоянно беспокоились обо мне.
– Почти все твои письма заканчивались словами «не беспокойтесь обо мне», – сказала мне тетушка. – Твоя мама звонила мне тут же, как приходило твое очередное письмо, читала его мне, всегда радуясь твоей весточке. Мы следили за твоей жизнью по карте: для нас все это было весьма странно. Ты сильно отличаешься и от Джилл, и от Кена с Дэвидом. Твоя мама винила себя. Ты должна поговорить с ней, Рути.
И мы поговорили. Мы каждый день разговаривали. Смеялись, плакали. Я наконец поняла, чем на самом деле была глубокая любовь моей мамы. Она рассказала мне о своем детстве в Литтелтоне среди холмов. Ее отец, мой дедушка, был рыбаком: она вспоминала, как ее мама сидела у окна, скручивая маленький кружевной носовой платок в узлы, пока догорала свеча, ожидая, когда покажутся сигнальные огни рыбацких лодок. Еще она поведала историю любви: как она познакомилась с папой, как прошли первые годы ее брака, как появились на свет мы с Джилл. Было с самого начала понятно, что со мной всегда что-нибудь да произойдет. Может, поэтому мы с папой так хорошо ладили: мы сошлись характерами.
Я наблюдала, как в промежутках между приступами боли и инъекциями морфина ее тело угасало, но рассудок при этом оставался ясным. Ее нежная улыбка, которая появлялась легко всякий раз, когда я держала ее за руку и читала ей, навсегда отпечаталась в моей памяти. Воспоминания с годами легко приукрашиваются – пусть и непреднамеренно, но детали меняются. Одни факты добавляются, другие забываются, и переписанная история становится новой правдой. Но, когда я вспоминаю время, которое я провела с мамой, видя, как она медленно умирает, передо мной отчетливо предстают ее храбрость и внутренняя сила: как она нежной рукой вытирает мои слезы, с любовью в глазах проводит рукой по моему лицу. Моя мама лучше, чем кто-либо другой, знала, почему я вела такую отчаянную, полную риска жизнь. Именно она предоставила мне эту свободу действий.
Когда в спальне родителей и гостиной открывались шторы, утреннее солнце проникало в комнаты и наполняло их теплом. Папа всегда говорил:
– Еще один отличный день для тебя, любимая! Солнце снова надело свою шляпу!
Затем он проверял, удобно ли маме, и нежно целовал ее.
– Я ушел, Рути, до вечера!
С этими словами он уходил на работу с контейнером для обеда под мышкой, тихонько закрывая дверь. Он снова начал присвистывать, но все мы знали, что это лишь форма самозащиты – чтобы ежедневная необходимость оставлять маму переносилась хоть немного легче.
Я все еще планировала выйти замуж за Мэтта, но мы пока не выбрали дату. Мама помогала мне шить свадебное платье из бледно-желтого материала, покрытого цветочками. Она, сидя в кровати, вручную пришивала кружево вокруг выреза крошечными изысканными стежками. Платье получилось длинным с облегающей талией. Самое чудесное платье, которое у меня когда-либо было.
Всего в двух домах от нас, в маленьком холодном уголке, огороженном тремя соседними заборами, рос единственный во всем квартале остролист. Его посадили много лет назад – тогда здесь было много зеленых и ярких деревьев. Старые дома, облицованные вагонкой, постепенно сносили: на их просторных задних дворах бульдозеры расчищали сады от деревьев и кустарников для новой застройки. От покорных хозяев откупились пенсионерскими квартирами, где многие из них доживали одинокую старость.
Остролист оказался одним из немногих деревьев, переживших атаку бульдозеров, и застал «новый образ жизни», который закрепился в бесконечных рядах тусклых и унылых квартир, блоков и кирпичей, холодного и бесцветного бетона и камня. Затем построили высокие и голые заборы, охраняющие остатки уединения, позволенного каждому владельцу жилья. Нижние ветки остролиста спилили, и теперь заборы стискивали ствол, тем самым почти не оставляя места для его дальнейшего роста.
Каждое утро мама, поднимаясь в постели, смотрела на этот остролист, тихого стороннего наблюдателя, и приговаривала:
– Доброе утро, Остролист. Мы с тобой пережили еще одну ночь.
Ей нравилось наблюдать, как солнце меняет цвет листьев, прилетают и улетают птицы. Дерево стало маяком для нее.
Ближе к вечеру мама слушала, как папа насвистывал, и я видела радость на ее лице, румянец на ее щеках. Я сажала ее на диван, расчесывала ей волосы и наносила крем для лица и рук на ее тонкую кожу.
– Как сегодня моя любимая? – всякий раз спрашивал папа, заходя домой, прекрасно понимая, что с каждой минутой жизнь постепенно покидает не только маму, но и его самого.
Как-то вечером он сказал:
– Я только что услышал от соседа, что они собираются срубить остролист. Позорище, ведь он никому не мешает и не вредит.
Мама была шокирована этим, ее глаза наполнились слезами.
– Не может быть, я не верю!
Последние несколько месяцев мама жила в гармонии с этим деревом. Мысль о том, что оно тоже умрет, была слишком тяжела для нее.
– Рути, сходи к ним, узнай, что происходит, – умоляла она.
Я подошла к дому, одному из последних старых деревянных домов, и постучала в его дверь. Меня поприветствовала пожилая женщина в фартуке и очках на переносице.
– Чем могу помочь, дорогая?
– Я хочу спросить про остролист. Слышала, его собираются срубить.
– Очень грустно, правда? Но, судя по всему, новые владельцы смогут пристроить на его месте еще одну квартиру. Я уже продала дом, присматривать за ним и за садом я больше не могу.
Я чувствовала в ее словах покорность судьбе.
– Мы можем как-нибудь спасти дерево? – спросила я.
– Нет. Мне сказали, что оно слишком старое, чтобы его пересаживать, да и срубить дешевле, видимо. Но они не сделают этого, пока я не выеду отсюда, – по крайней мере, это я их заставила пообещать.
Я рассказала ей о маме и о том, насколько важно для нее это дерево. Потом я поспешила уйти, пока женщина не увидела слезы в моих глазах.
Папа покачал головой, когда я рассказала ему об этом.
– Не говори пока маме.
Папа хотел провести последние несколько недель жизни мамы с ней наедине, поэтому я забронировала билеты в Папуа – Новую Гвинею. Мэтт был в восторге, он терпеливо ждал десять месяцев. Мы наконец решили, что поженимся через несколько дней после моего прибытия в Рабаул.
Я научила папу делать маме инъекции морфина, во всех подробностях объяснила, как укладывать ей подушки, делать массаж рук и ног, а также показала, как записывать все для врача. На все это время он взял отпуск.
В день отъезда я чувствовала себя опустошенной, измученной, раздавленной. Мама сказала мне, что именно так они и хотели: провести время вместе напоследок, попрощаться. А еще она была наконец-то счастлива, ведь я готовилась создать семью с таким особенным мужчиной, как Мэтт.
– Сколько мужчин ждали бы так долго, Рути? – спросила она. – Он любит тебя. Езжай, ответь ему взаимностью.
Дядя и тетя отвезли меня в аэропорт. Отец проводил меня из дома. На пороге он выглядел сгорбленным, изнуренным и обессиленным. Мы обнялись, он поблагодарил меня, а затем в своей традиционной резкой манере ясно сказал: