Рустам Разуванов – Либежгора (страница 70)
– Бабушка, ты про кого? Нет же здесь никого!
– Да вот же сидят!
Если бы такое произошло ночью, да еще и слышался бы хруст или шорох, у меня бы сердце в пятки ушло. Но это было днем. За окном светило яркое солнце. Было, конечно, немного не по себе, но страха не было. Я даже встал и подошел к креслу, на которое указывала бабушка. Поводил по нему руками, присел на него: а вдруг там правда сидел бы кто-то невидимый? Но ничего не произошло, да и сам я ничего не чувствовал. Чудится. Может, и в остальные разы так же было? Кто-то шуршал там… Может, лисица пробралась, а тут и бабушкины видения под руку? Хотя кто тогда был на веранде? Кто открыл крышку подпола два раза? Кого я видел на чердаке? Нет, нет… Все же что-то не так. Но и бабушка, видимо, не просто что-то видела, а действительно потихонечку сходила с ума.
Вскоре мы сели обедать. Бабушка опять странно себя вела, она присела за стол, огляделась по сторонам, затем вышла и вернулась обратно со стопкой тарелок.
– Ты чего опять, мам?
– А чего они? Пусть тоже с нами кушают.
– Да кто хоть у тебя опять-то, ну?
– А чего? Чего они сидят-то? Пусть тоже!
– Да нет же никого!
– Да как нет-то? Вон же сидит один, а вон второй.
– Где, где? Покажи!
Бабушка указала пальцем в сторону стула у порога. Тетя Таня встала, подошла к стулу, осмотрела его со всех сторон, а затем села.
– Ну? А теперь где?
– Да вот же, рядом стоит.
– Тьфу ты! Едрена вошь!
– Нечего, нечего с ней о том разговаривать. Без толку!
– Ну, как же так-то? Как же это в голове так? Вот мне бы если сказали, что никого нет, а я бы что-то видела, я бы уж, наверное, прислушалась бы к остальным.
– Ну, никак, видишь, это в голове уже, она половину не понимает, никак.
– Нет, дак вот я просто же говорю, размышляю.
– Ну да…
– Если бы я видела кого-то, а мне все твердили бы, что нет такого, я бы, там, подошла бы, руками бы поводила, поняла бы, что кажется что-то… Али еще что… А она как баран упрется: нет, есть – и все! Ну что такое!
– Ну все, видно уже, что она половину слов даже не понимает, сидит да бубнит, за ней теперь глаз нужен, она так и чего лишнего сделать может.
– Ой, что и за напасть, к какому хоть доктору да к какой хоть бабке идти…
На слове «бабка» все немного поутихли, потому что вспомнили, что после обеда идти к Воробьихе. Мама с тетей Верой останутся дома, а мы с тетей Таней зайдем за бабой Ниной и пойдем до Воробьевой избы. Отобедав, мы так и сделали. Баба Нина, увидав нас из окошка, сразу же зашумела в коридоре и защелкала замками, затворяя избу.
– Сейчас, милки, сейчас, золотиночки, только закрою!
– Да не спеши, теть Нин! Не на поезд!
Когда она вышла за калитку, мы хотели уже двинуться в путь на деревню, в сторону нужного нам дома, как соседка нас остановила.
– Нет, нет! Не здесь, в обход пойдем, по полю!
– Не поняла…
– По полю, за деревней!
– А зачем хоть?
– Надо так, так лучше будет.
– В обход идти?
– Да, с огорода к ней зайдем, с огорода, через двор!
– Зачем же это, теть Нин?
– Надо так! Надо, чтобы дурного не сделала, не успела!
– Ну, я не знаю, кто ж в чужую избу со двора… Как воры…
– Не воры, не воры… Мы же не воровать идем, зайдем – и сразу к ней!
И мы потащились в самое начало деревни. До полей. Пока мы шли, тетя Таня смеялась с нашей соседкой, вспоминая молодость и старый сельский клуб, как все собирались посмотреть фильм, когда раз в неделю приезжало кино, и прочие вещи, которых я уже не застал. Завернув на поля, мы пошли по грунтовой пыльной дороге, которая тянулась вдоль всей деревни по задворку. Я рассматривал наш дом с большого расстояния и с непривычной стороны. Отсюда было хорошо видно, что наш сарай заметно покосился. Уже виднелся и дом Воробьихи. Мы повернули к нему по уже раскопанному и убранному полю. Через него мы добрались до маленького огорода, не огороженного забором. В нем все было запущено, все поросло травой и какими-то цветущими травами, только у избы стояла яблоня, возле которой была уже проржавевшая бочка с водой. Весь дом обветшал, окна ушли глубоко к земле, их даже до середины закрывала высокая трава. Он был угнетающе мрачным. Когда мы подошли ближе, то увидели, что дверь во двор была открыта.
– Ну? А че хоть у тети Дуни двор-то открыт?
– Пойдем-пойдем, он у ней всегда открыт.
– Всегда? Зачем хоть? Как не боится, что к ней заберутся!
– А кто к ней заберется?
– Да мало ли.
– Пойдем, пойдем.
– Куда? Что, прям через двор, что ли?
– Да, надо так!
– Может, хоть позвать ее для приличия или в окно постучать?
– Нет, не надо, не бойся.
Мы поднялись по рассыпавшимся ступеням и вошли в темный, едва освещенный двор. Потом, пройдя по коридору, без стука вошли в избу. За пустым столом сидела сгорбившаяся старуха, деловито уставившись на стенку. Мне показалось, она даже не заметила нашего появления. И тут Баба Нина начала почти надрываясь причитать что было сил:
– Дунечка, миленькая, о помощи тебя просили, выручить – выручила, но не до конца… Как же так, Дунечка, пропадет же человек без тебя! Обязалась ведь, а до конца не сделала! Люди страдают, а ты обещалась, не прогонишь же нас с избы, миленькая, некуда нам пойти больше, на тебя вся надежда, уж коли сама-то сказала, дак и до конца дело бы не худо сделать! А то не иначе как обманула людей, получится.
Старуха медленно встала из-за стола, словно только сейчас возвращаясь в реальность и вообще понимая, что происходит, и лицо ее на глазах изменилось. Она помахала правой рукой сбоку, словно отгоняя кого-то навязчивого.
– Ах ты, елдыга[3] ты подковыристая!
– Ругаться ругайся, а мы ведь тебя молить пришли, ругайся, но помочь помоги, сама ведь сказала, а вон как вышло, вернула, да не до конца, люди страдают, от твоего ведь слова!
– Я плохого не делала, бессоромна[4] ты баба!
– А я все по уму говорю, а с избы прогонишь – дело твое, ярло на тебе висеть будет! Так что давай решать дело это по уму…
Воробьиха резко обернулась в сторону и замахала рукой, закричав на всю избу:
– А ну тише, тише я сказала!
Мы опешили, понимая, что это было адресовано не нам, тогда как в избе помимо нас больше никого не было.
Глава 37. В гостях у ведьмы
Во всем доме чувствовалось напряжение. Хотя возможно, я надумывал себе больше, чем было на самом деле. Но все же мне казалось, что у нее в доме как-то особенно темно, и свет через окна попадал каким-то уже потускневшим, неживым. Потемневшая и покосившаяся мебель. Почерневшая от гари печка, которую уже, видимо, очень давно не белили. Всюду у нее висели на веревочках сухие веники и какие-то тряпочки, платочки, кулечки. Все как-то невзрачно и неопрятно. Сама баба Дуня Воробьева тоже выглядела отталкивающе. У нее на носу были огромные поломанные очки, сквозь линзы которых глаза казались в несколько раз больше обычного. Они очевидно были больными и тускло поблескивали, как помутневшее стекло. Теперь нетрудно было понять, почему люди боялись смотреть ей в глаза. Да и в самом взгляде ее чувствовалась какая-то забитость и угроза. Как у змеи, которую зажали в угол. Лицо ее подрагивало, она кривила губы, что-то шептала, словно оправдываясь перед собой. В моей душе боролись страх и жалость. Мне и вправду почему-то стало ее жалко. Что-то было в ней от человека, который сам недоволен своим положением, потерянного, но вместе с тем, готового пойти на крайность.
– Нету, ничего нету вам тут!
– Чего нету-то? Что же ты, с избы нас прогонишь?
– Не прогоню.
– Спасибо тебе, ты пойми, мы же с просьбой пришли, не к кому нам больше, никто не поможет. Хочешь, на колени встану просить?