Рустам Разуванов – Либежгора (страница 56)
– Вот это да!
– Ну еще бы, ведь это же столько времени без еды в лесу провести, тут потом и не такое казаться начнет.
– Да уж…
– Говорит, что кто-то смотрит из дыр за ней и кушать просит, а она ходит и хлебушек им крошит.
– Вот это да…
– Бедная старушка.
– Жуть какая, у меня от таких вещей мурашки по коже.
– Да, у нас самих мурашки, там иногда такое…
Разговор заглушил звук ревущих мотоциклов. Молодые ребята лет двадцати подъехали к клубу на мотоциклах с девушками. Один из них был на новенькой «Яве» сразу с двумя пассажирками, одна из которых уместилась прямо спереди на баке. Они с шумом остановились, девушки слезли с мотоциклов, кто-то подошел к ним поздороваться. Но ребята, поздоровавшись, не спешили слезать с мотоциклов, они с ухмылкой оценивающе оглядывали присутствующих. Некоторые из стоящих неподалеку молодых парней тоже разглядывали их, не скрывая злобы и неприязни, но все же исподтишка, так, чтобы на них не обратили внимания. Все их хорошо знали. Шайка не повзрослевших хулиганов, которые вечно искали приключений. Это те самые ребята, что не упускают случая подшутить над кем-нибудь, иногда жестоко и беспощадно, а иногда их шутки превращаются уже во что-то посерьезнее, но они уже не могут остановиться, потому что им все это кажется азартной игрой. Те самые, кто никого не уважает и никогда не соблюдает правил, завоевывая тем самым сердца всех деревенских красавиц.
Вскоре из клуба донеслись звуки баяна, и мы всей компанией поспешили внутрь. На сцене сидел пожилой мужчина маленького роста лет пятидесяти, с щетиной и папироской в зубах. По всему залу раздавались голоса, смех и разговоры. Кто-то танцевал, кто-то стоял в стороне, оглядывая окружающих и о чем-то болтая со своей компанией. Баянист играл хорошо знакомое всем «Утомленное солнце», неожиданно для всех он запел хриплым, низким, но все же мелодичным голосом. Это действительно было красиво, как-то натурально, не как по радио или на пластинках. Совсем не так, как когда кто-нибудь из наших односельчан, изрядно выпив, брался за баян или аккордеон, напевая невпопад, часто сбиваясь или вовсе прерываясь на перекур и неуместные реплики.
В шуме смеющихся голосов из толпы послышался изрядно нетрезвый голос:
– А давай «Красную армию», дядь Вить, в честь Генки, нас ее батька петь научил… Ты помнишь, как мы маленькие… Мы ж к тебе… Дядь Вить, уважь память Генки, а? Сыграй! Душа рвется, сегодня ведь три дня, поминаем его с утра самого.
– Оно и видно, сам допился и Буграков спаиваешь!
– Да ведь три дня, Люда!
– Да у тебя с первого дня три дня!
– А он считать разучился, а может, и не умел! – Толпа кругом засмеялась.
– Пусть-пусть, Люда, не ругайся, дело такое, грех тут не выпить да не вспомнить.
Дядя Витя, затянувшись папироской, заиграл «Красную армию», а несколько человек, стоящих рядом, начали подпевать ему хором. Часть людей вышла из клуба покурить или подышать свежим воздухом в ожидании медленных танцев. Как раз в этот момент двери клуба распахнулись, и в зал зашли молодые ребята, приехавшие на мотоциклах. Они встали неподалеку от сцены и над чем-то шумно смеялись, глядя на подпевающих и показывая на них пальцем. Подпевающие у сцены мужики были уже навеселе и не замечали стоящих напротив них ребят, а может быть, специально игнорировали их, не желая ссориться с целой толпой из соседней деревни. Но тут песня кончилась, повисла внезапная тишина, в которой один из молодых парней, смешивший остальных, неожиданно выдал, даже не заметив, что теперь его все хорошо слышат:
– Это алкоголик-то который был? Еще на болоте заблудился спьяну? Еще что-то балаболил про…
Тут он осекся и понял, что его слова слышны всему клубу. Его друзья неодобрительно глянули на него, показывая, что он сболтнул лишнего и потом ему за это хорошенько влетит, но не сейчас. Не сейчас. Ребята огляделись по сторонам, словно говоря: «Что поделать, наш друг, конечно, дурачок, но извиняться перед вами не в наших правилах». Дядя Степа Курганов, который был выше и шире каждого из них, медленно повернулся к ним, еле держась на ногах, достал из-за пазухи бутылку водки, и прикончив ее в несколько глотков, двинулся в их сторону, глядя затуманенными глазами куда-то за них, в пустоту. Все кругом расступились, а стоявшие впереди рослые парни из шумевшей компании, один из которых приехал на «Яве», еще раз с осуждением глянули на худого и маленького приятеля, который не сумел вовремя замолчать, словно намекая еще раз, что теперь ему точно за это воздастся. Парни гордо вышли вперед, один из них, тот, что был на «Яве», закинул кепку на затылок и смачно сплюнул под ноги дяде Степе. Разминая плечи и вызывающе подергиваясь, он нагло спросил:
– Тебе чего?
Дядя Степа взглянул на невысокого паренька, спрятавшегося за спины своих товарищей, и едва ворочая языком, заговорил:
– Да я корову… Вот такую вот… Могу на плечо закинуть… Понимаешь? Я за Генку тебя пополам сложу и в карман запихну.
Второй парень подошел еще ближе и произнес:
– Эй, дядя, ты устал, кажется, шел бы отсюда дальше свои песни петь.
Дядя Степа не глядя попытался отстранить его рукой, но парень оказался ловчее и крепко пихнул его. Дядя Степа отшатнулся на несколько шагов назад и еле удержался на ногах. С разных сторон послышались голоса:
– Да вы что себе позволяете, молокососы?
– А нечего, он сам виноват, чего он на них лезет?
– А ну, пустите меня, щас им тут покажут!
– Степка, не вздумай, успокойся сейчас же!
Дядя Степа уважительно склонил голову, кивая в сторону каждого из присутствующих, и приложив руку к своей груди, словно извиняясь, пошатываясь подошел к ребятам и процедил:
– Тихо, тихо, все хорошо, все хорошо, ребята, я пьян, я это знаю.
Самый высокий, приехавший на «Яве», снисходительно плюнул на пол рядом с ногами дяди Степы еще раз и заулыбался. Поняв, что им ничего не угрожает, он с ухмылкой начал таращиться на пьяного здоровяка. И тут дядя Степа начал падать, но в тоже мгновение высокий с «Явы» оказался в воздухе: дядя Степа держал его за талию, словно девчушку, высоко над головой. Еще через мгновение парень полетел в сторону сцены. Больно ударившись о ступени, встряхивая головой, он начал подниматься на ноги. В этот момент другой рослый парень, стоявший сбоку, ударил дядю Степу в лицо, но тот, едва пошатнувшись, ответил ему ударом рукой сверху по макушке, как обычно в гневе стучат по столу. У паренька тут же неестественно подкосились ноги, и он упал без движения на пол. Первый, самый высокий, с «Явы», к этому моменту уже очухавшись, с разбегу ударил дядю Степу ногой в спину. Пьяный богатырь, естественно, тут же кувыркнулся на пол. Кто-то разбил бутылку. У выхода началась толкотня и возня, видимо, там тоже кто-то решил с кем-то поквитаться. Высокий, стоя перед поднимающимся дядей Степой, достал из сапога нож.
– Ну что, урод, потроха тебе выпустить?
– Ой, что делается!
– Остановите их!
– Ах, ты за перо, фраер! – послышался хриплый голос со стороны. – Я тебе, сука, щас дам!
– Игорь, поставь скамейку на место!
Рослый с «Явы» выставил нож вперед, ожидая, когда его пьяный противник, преодолев земное притяжение, сможет подняться с земли. Но неожиданно для всех за спиной у рослого появилась тень не ниже его самого. Дым резким и ловким движением схватил парня за руку. Парень посмотрел на старика, который не уступал ему ростом, и от которого, несмотря на длинную седую бороду и сухость, веяло угрозой. Дым продолжал смотреть из-под лохматых седых бровей прямо ему в глаза. И парень, из которого вроде бы только что била ключом сила и отвага, почему-то струхнул.
– Хмм… Хм-м-м… Ты чьих будешь-то?
– Сашки… Хромого… Сын я… Васька…
– Васька… Хм-м-м… Хм-м-м… Вот что, Васька, возьми-ка ты своих друзей да езжай-ка к бате своему. Хм-м-м… Хм-м-м… И передай ему так: «Дедушка Толя… Хм-м-м… Хм-м-м… Дым… Шлет тебе привет».
– Х-хорошо…
– Ну, вот и езжай, счастливой дороги.
Глава 22. Ночной пир
Поздно вечером мы возвращались из клуба домой. Клуб уже собирались закрывать, и большинство трезвого и приличного народа разбрелось по домам. Тетя Вера попыталась договориться с одной из своих подруг насчет завтрашней поездки до Огурцово. И та направила ее к дяде Толе Дыму, мол, он все равно ездит в ту сторону рыбачить, может, подкинет. Как ни боялась тетя Вера к нему обращаться, ей все же пришлось украдкой спросить, не может ли он завтра довезти нас на мотоцикле до Кривого. Дядя Толя, немного помычав, ответил согласием, но попросил об этом больше никому не распространяться. Теперь мы брели в осенней темноте до дома, мечтая поскорее улечься под одеяло.
– Как думаешь, во сколько мы завтра с Таней приедем обратно?
– Ну, уж не знаю, сколько там в гостях просидите.
– До темноты-то успеем?
– Конечно, уж, какой там, к обеду, наверное, или в аккурат после него.
– Мда, завтра рано вставать.
– Дак все встанем, спровадить вас в дорогу же нужно да собрать помочь.
– А чего собирать? Не в поход ведь идем.
– Смотри, свет в доме горит, на кухне!
– Да, действительно…
– Да не свет, похоже, как от свечи или от керосинки.
– Точно!
– Опять, что ли, бабушка чудит?
– Пойдемте скорее, посмотрим, как бы чего она не натворила.
Мы поскорее подошли к дому, открыли тихонечко калитку и подошли к крыльцу. В окошке дома мелькнула чья-то тень. С улицы, в полной темноте, хорошо было видно происходящее в доме. Стены, шкаф, слабый источник света и чей-то силуэт, проходивший в спальню.