Рустам Разуванов – Либежгора (страница 22)
– Ну, мы с ней вместе и пошли.
– Правильно.
– Ну да, а то мне одной-то страшно. А раз она сама вызвалась, мол, попросить ее может и сказать знает как, с какой стороны подойти.
– Да-да, они с Любушкой общаются, это правда.
– Ой, и неприятно у нее дома, конечно.
– Запущено все?
– Да, странный такой вид, все как-то серо, всюду веники висят, на кухне запах у нее такой нехороший стоит. И свет еле видный.
– Ну, недаром к ней никто не ходит, одна она.
– Да уж, неприятно, и как она только там живет?
– Не просто ж так ее все сторонятся.
– Да ведь всякие люди бывают.
– Люди попросту болтать не станут.
– И что она сказала-то?
– Ну, сказала, чтобы мы с Любой еще раз зашли к ней после четырех часов, даст нам бумажку какую-то с наговором, скажет, куда идти и что делать.
– Ой, все какие-то бесовские штуки у нее.
– Пускай-пускай, хуже уж не будет точно.
– Ладно, коли уж взялись к ней идти, то значит, нужно делать что говорит.
– А что за бумажка-то?
– Дак я-то ведь не знаю, а Люба сказала, там написано будет что сказать.
– Та-то, тоже, прихвостень чертовской!
– Ну, одной мне вообще страшно было бы.
– Хорошо, пускай и правда, вдвоем хоть пойдете, глядишь, Любе-то она зла не сделает.
– А Люба тоже сказала, что она зла не сделает.
– Ну, уж не знаю…
– Она всем в отместку только делала. Сама зла никому никогда не желала, кто обидит – тот и расплатится.
– Да уж велика у нее плата – ни за что людей на тот свет спроваживать.
– Ну, кто ее знает, может, по-другому ей не суждено, главное – чтоб помогло, а друг ведь поможет, сказала ведь…
– Что?
– Ох, не знаю, как и сказать.
– Что она сказала-то?
– Ну, сказала, в общем, что жива наша матушка, жива и невредима, просто забрали ее.
– Кто забрал?
– Да я уж не стала спрашивать, кто. И без того жутко было.
– Ой, нечисть окаянная. Наговорит всякого, что и спать потом перестанешь. И без того кругом неладное творится.
– Пускай-пускай говорит, что знает, главное, чтобы не ошиблась.
– Ох, не знаю я, не к добру с ней связываться.
– Ничего, хуже не будет, раз сказала, что сможет вернуть, значит, сможет.
– И веришь ты ей?
– Верю, больше ничего не остается.
– Ой, приблуда! Не знаю, Верка, что-то неладное чует сердце мое.
– Ну, а что еще делать? Ты видишь, никак не сыскать? Так, может, и никогда бы не нашли ее, и знать бы не знали, где она и что с ней.
– Ну, вот что это такое значит, а?
– Ты о чем, Ритушка?
– Что это значит такое – ее забрали?
– Ах… Видать, правда, черти увели.
– Ну, еще не легче, да как же такое возможно?
– А я уже теперь сама не знаю, что возможно, а что нет.
– Кровь стынет, ее забрали… Кто? Куда?
– Она сама рассказывала, когда маленькими они были, что люди, бывало, пропадали.
– Дак ведь находились потом некоторые… Кто и находился, а кто и навсегда пропадал.
– Некоторых же, кто находился, про них так и рассказывали, что их черти забирали.
– Черти?
– Ну, потом так бабки говорить стали, они их все другими называли. Какие другие? Тут уж и нет никого.
– Ох, я помню, она в детстве такое рассказывала, дак потом заснуть не могли, все боялись, что кто-то придет за нами.
– Вот и дорассказывалась, видать, и ее на старости лет увели.
– Ой, ну что и за поверья дурные.
– Не знаю уж теперь, что поверья, что не поверья…
Я услышал скрип половицы на которой стоял. Отскочив назад, я сделал пару шагов почти на месте, изображая, что я шел от самого двора. Но получилось все равно как-то неубедительно: скрип вблизи, пару шагов – и я у двери, хотя до нее было добрых метров пять. Но ничего не оставалось, и я решил с наигранным интересом зайти в избу и спросить о чем-нибудь отвлеченном.
– Ну что?
– Что?
– Я все!
– Все убрал уже?
– Да!
– Ну вот, видишь, как быстро!
– Чего теперь? Пойдем?