Рустам Разуванов – Баба Нюра. Либежгора. Мистический роман, основанный на реальных событиях (страница 2)

Перед тем как она повесила трубку, я смог услышать еще пару фраз, где она обещалась приехать сегодня же. Значит, мы поедем в деревню – я сегодня не пойду в школу. Получается, случилось что-то действительно серьезное. Мама вернулась в комнату, но не ложилась, продолжая сидеть на кровати, в тусклом свете ночника. Я старательно притворялся, что сплю. Но внутри себя все еще пытался осознать, что же могло произойти. Буря эмоций не давала мне уснуть.

Я снова вспомнил о своем сне. Теперь он был похож на зловещее предзнаменование. Что мне вообще приснилось? Я остался один в деревне, а все остальные, словно сектанты под гипнозом, шли в какой-то странный дом без окон, построенный в яме на кладбище, который при этом еще и закапывали как могилу. Может, это был какой-то вещий сон? Я слышал о таких вещах от своей близкой подруги Ленки. Тогда почему я увидел его явно уже после того, как что-то произошло, а не до этого? Кстати, на следующей неделе начнутся каникулы, может, и Ленка приедет в деревню. Да, было бы здорово. А может, она уже там? А вдруг все это вообще никак не связано с бабушкой и деревней? Тогда куда мы должны были бы приехать?

Так, в догадках, я и уснул. А рано утром, кажется, буквально через пару часов мама разбудила меня и сказала, что я должен как можно быстрее собраться, потому что мы едем в деревню к бабушке. На мой вопрос, что все же случилось, она, протирая заплаканные глаза, обещала рассказать все по дороге. Значит, все-таки в деревню. Радость и тревога смешались в моей душе, но все же я был рад уехать из Ленинграда и еще раз побывать в деревне в этом году.

Глава 2. Путь в деревню

Пока я чистил зубы, мама собирала вещи. Обычно, когда мы собирались в деревню, мы брали с собой консервы, разные колбасы и другие ленинградские гостинцы, которым были очень рады в деревне. Но, видимо, не в этот раз. Сейчас было пять утра, и продуктовые магазины были закрыты, поэтому мама собрала все остатки из холодильника и часть теплых вещей. По сравнению с привычными котомками, забитыми до отказа, сумка вышла небольшая.

– А как же работа?

– Я уже позвонила бригадиру, твоему классному руководителю мы позвоним уже оттуда. С магазина.

– Хорошо.

На кухне нам попался наш старенький сосед, дядя Стас. Он поздоровался и, заметив наши торопливые сборы, спросил:

– Собираетесь куда?

– Да, мы в деревню, по срочным семейным делам.

– К-к-картошку копать?

– Картошку уже давно все выкопали, октябрь на дворе, у нас свои, личные проблемы. Если кто-то будет звонить, скажите, что мы по срочным делам уехали в деревню.

– Ладно-л-л-ладно, скажу, мне несложно.

Сосед всегда меня немного смущал. Понятное дело, он был всего лишь пожилым человеком с дефектами речи, но и другие наши соседи замечали за ним странности: кажется, у него и вправду были какие-то психические отклонения, которые он старался скрывать. Иногда он по нескольку раз спрашивал одно и то же, иногда ни с того ни с сего мог начать заикаться, а порой я видел, как он, сидя в одиночестве, внезапно начинал смеяться. Конечно, можно сказать, что у всех стариков свои причуды, да ведь ничего особенно плохого в том и нет, но я все-таки немного его сторонился: мне всегда было немного неприятно с ним разговаривать. Вот он говорит о чем-то, а глаза его выдают, что он совсем о другом думает, не о тех пустяках, о которых спрашивает, что-то другое в его голове. А что это может быть? Кто его знает, о чем он сейчас думает? Эта неизвестность и отталкивала меня, а порой даже откровенно пугала.

Мы наскоро позавтракали и отправились на вокзал. На улице было темно. Всю дорогу до метро, пока нам по пути попадались редкие прохожие, спешившие на работу, мама сдержанно рассказывала мне, что произошло. Но рассказ выходил не очень понятным. Оказалось, что вчера наша бабушка ушла под самый вечер в лес. По всей видимости, за клюквой. Потому что соседи видели, как она шла в сторону Либежгоры, на болото. Обратно она не вернулась. Уже поздним вечером соседи и родня, заподозрив неладное, с добровольцами отправились на ее поиски. Следы действительно были обнаружены возле болот на Либежгоре, но больше ничего найти не смогли. Ни вещей, ни следов возле болотных топей – никаких зацепок. Ничего. Многие начинали подозревать, что с ней все-таки что-то случилось и в живых ее уже нет; но если это не так, то сегодня вечером будут ровно сутки, как она ничего не ела и не пила. На дворе октябрь. Ночи невероятно холодные. Кругом хищные звери. Без воды и еды, если она все еще жива, должна быть обессилена. Ей семьдесят восемь лет. Скорее всего, она уже не может идти и сидит где-нибудь под елочкой, дожидаясь, пока ее найдут. Нельзя терять ни минуты, мы обязаны присоединиться к ее поискам и сделать все возможное, для того чтобы ее найти. На этих словах ее голос дрогнул.

Я вглядывался в лица людей, пока мы ехали в метро и пережевывал услышанное. Вот такого я не ожидал. Похороны, положили в больницу, тяжело заболела, поранилась топором – да что угодно. Но она заблудилась в лесу. Уже скоро будут сутки. Звучит действительно страшновато. Я смотрел на людей и думал о том, что они сейчас все едут на работу, продолжают жить обычной жизнью, а мы – искать бабушку на болоте. Это как-то странно. От этой мысли мне даже перехотелось спать, хотя еще пятнадцать минут назад мои глаза постоянно закрывались. Это невероятное ощущение, я даже не мог признаться себе в том, что не до конца осознал, нравится оно мне или нет. Но, стыдясь своих собственных мыслей, все же смирился с тем, что это ощущение не может мне нравиться. Как оно вообще может понравиться, когда твоя родная бабушка, у которой ты гостишь каждое лето и все остальные каникулы, может сейчас умирать от жажды, или пытаться отбиться от волков, или тонуть в болотной жиже? Эти мысли еще больше взбудоражили меня. Это действительно ужасало… Но и восхищало одновременно – непримиримостью, невозможностью хорошего исхода. Это было намного более впечатляюще, чем читать о подобных вещах в рассказах о путешественниках и военных героях. Они были где-то там, в другой реальности, они даже не особо боялись того, что с ними происходило. А здесь все было иначе. Каждый раз, когда моя фантазия рисовала то, что сейчас могло с ней происходить, когда я пытался представить себя на ее месте, мои глаза широко раскрывались, к горлу подкатывал ком, а сердцу хотелось биться все быстрее. И вновь я ловил себя на мысли, что мне это нравится, что мне хочется еще и еще рисовать в своей голове ужасные картины и пытаться их прожить.

Я очнулся уже в поезде, когда за окном стал мелькать остающийся позади Ленинград. Мы ехали в Тихвин с Московского вокзала. А дальше нам еще предстоял неблизкий путь до деревни. Напротив нас сидела пожилая женщина, которая бездумно смотрела в окно. Она была одета во все черное, но от нее почему-то веяло умиротворением. Это меня успокаивало. Моя мать задремала, а я посчитал, что бездумно смотреть в окно – это и вправду отличный способ убить время в дороге, и последовал примеру сидящей напротив меня женщины. Я помню, что это доставляло мне удовольствие. Сначала я не хотел засыпать, а потом постоянно просыпался из-за того, что в такт постукивающим колесам поезда бился головой об оконное стекло, пытаясь расслабленно прислониться к нему хоть на мгновение. Помню, думал о том, как мы будем искать бабушку. Как это вообще происходит? Карты? Компас? Охотники, которые разбираются в следах? Наверное, там будет дядя Толя Дым, уж он-то точно в этом понимает. А еще думал о том, как увижусь с Ленкой, а возможно, и с остальными друзьями. Машка, Даня – они приедут? Должны. Выходные, а за ними и каникулы. Если бы они знали, что я уже сегодня буду там, если бы у меня была возможность их предупредить. Но звонить ночью… Потом их за это отругают родители. А письмо дойдет только через неделю. Как бы мне хотелось с ними увидеться. Не знаю почему, но я совсем не любил Ленинград и своих школьных друзей. Меня здесь вообще никогда ничего не держало. А вот в деревню я всегда ехал с радостью: там леса и речка, там все всегда по-другому. Там в воздухе чувствуется какая-то безмятежность. Что-то такое родное, совсем другое, не такое как здесь. И друзья – с Ленкой, Машкой и Даней мне всегда было особенно приятно проводить время. У нас были общие интересы, нам нравилось почти одно и то же, нравилось общаться, мы болтали обо всем на свете. С Машкой я каждый год переписывался, с Даней несколько реже, но это лишь оттого что он не любил писать письма и никогда не знал, что в них сказать. Но оба они хотя бы жили в Тихвине. А Ленка? Ведь она, как и я, жила в Ленинграде. Ведь нас особенно много связывало, в детстве нас дразнили, считая влюбленной парочкой, и я всегда старался пресекать подобные разговоры в нашей компании и за ее пределами, потому что боялся, что это окажется правдой. А если это правда, то… То, что вообще тогда нужно делать? Я стал размышлять, представлять, фантазировать. В этот раз мне было легко и приятно, в этот раз я знал, что нужно делать, если это окажется правдой, хоть и по-прежнему ощущал некоторое беспокойство.

Через некоторое время мама меня разбудила – мы уже подъезжали к Тихвину. За окном давно было светло. Когда я успел уснуть? Я с большим трудом пришел в себя; от бодрости, которая мучила меня всю ночь и утро, не осталось и следа.