Руслан Жук – Игдрасиль. Гном который построил машину времени (страница 1)

Руслан Жук

Игдрасиль. Гном который построил машину времени

Пролог: Память металла

Глава 1. Кузнец и друидесса

Полная версия

---

Нидавеллир просыпался медленно.

Город-машина никогда не спал по-настоящему — слишком много шестерён должно было вращаться, слишком много света требовалось распределить, слишком много жизней зависело от ритма его пульсации. Но в предутренние часы, когда сияние ядра чуть приглушалось, а механизмы переходили на холостой ход, даже металл позволял себе отдыхать.

Двалин любил это время.

Он сидел на пороге своей мастерской, свесив ноги в пропасть, и смотрел, как загораются верхние уровни. Снизу, из бесконечной глубины, поднимался тёплый синий свет — дыхание планеты, её кровь, её душа. Гномы называли это «утренней тягой» — момент, когда энергия течёт особенно чисто и можно начинать самую тонкую работу.

— Ты опять не спал, — раздался голос за спиной.

Двалин не обернулся. Он узнал бы этот голос из тысячи — низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много поёт в одиночестве.

— Я работал, — ответил он.

— Ты всегда работаешь. Когда ты в последний раз видел постель?

— Постель — для слабых.

— Постель — для тех, кто хочет жить долго и счастливо. А ты хочешь?

Она подошла, встала рядом. Бригитта — его жена, его совесть, его тёплый свет посреди всего этого холода и металла. Она была из другого мира, из другой плоти, из другой веры. Дочь клана «земли», друидесса, чувствующая пульс Иггдрасиля лучше, чем любой технос — свои механизмы.

В Нидавеллире таких не любили.

— Хочу, — сказал Двалин и взял её за руку. — С тобой — хочу.

Она улыбнулась той особенной улыбкой, от которой у него внутри что-то переворачивалось. Сто лет женаты, а всё никак не мог привыкнуть.

— Пойдём в дом, — сказала Бригитта. — Я испекла хлеб. Настоящий, не из световой муки. С зерном, которое сама вырастила в нашем саду.

— В Нидавеллире нет садов.

— Теперь есть. На верхнем уровне, где я посадила. Ты обещал прийти посмотреть уже три недели назад.

Двалин виновато опустил голову.

— Работа...

— Знаю. Работа. Всегда работа. — Она вздохнула, но без злости. — Пойдём, пока не остыло.

---

Они жили на сто двадцать третьем уровне — не слишком высоко, не слишком низко. Ровно там, где воздух ещё пригоден для дыхания, а свет от ядра даёт достаточно тепла, чтобы не мёрзнуть. Квартира была маленькой по меркам гномов, но уютной — насколько вообще может быть уютно в мире, где стены сделаны из металла, а за окном вместо птиц летают дроны.

Бригитта постаралась.

Она занавесила стены тканью, сотканной своими руками, расставила горшки с живыми растениями (откуда они брались здесь, в мире без почвы, оставалось загадкой), развесила сухие травы, пахнущие летом и солнцем. В их доме пахло не озоном и железом, как везде в Нидавеллире, а мятой, чабрецом, чем-то ещё, древним и забытым.

— Садись, — Бригитта поставила перед ним тарелку. Хлеб и правда был настоящим — тёмный, тяжёлый, с хрустящей корочкой, от которой шёл пар.

Двалин отломил кусок, закрыл глаза, вдохнул.

— Это... это как в детстве, — прошептал он. — Когда мать ещё пекла.

— Твоя мать пекла хлеб? В Нидавеллире?

— Она была не отсюда. Как и ты. Из Свартальвхейма, из горных кланов. Там ещё помнили, как пахнет земля.

Бригитта села напротив, положила подбородок на руки.

— Расскажи, — попросила она. — Я так редко слышу твои рассказы.

— Что рассказывать?

— Про мать. Про то, как ты рос. Про то, почему стал таким... одержимым.

Двалин помолчал, жуя хлеб. Потом отодвинул тарелку.

— Мать умерла, когда мне было двести лет. По меркам гномов — ещё ребёнок. Отец запился, потом ушёл в глубину и не вернулся. Я остался один.

— Как ты выжил?

— Работал. В мастерской у старого мастера. Он был жестокий, но справедливый. Научил меня всему, что я умею. А потом я встретил Учителя.

— Техноса?

— Да. Он пришёл ко мне в мастерскую, посмотрел на мои работы и сказал: «Ты тратишь талант на безделушки. Хочешь строить будущее?»

— И ты пошёл.

— И я пошёл.

Бригитта взяла его руку, сжала.

— Ты никогда не рассказывал мне про боль.

— Зачем? Боль — это прошлое. А ты — моё настоящее.

Она наклонилась, поцеловала его в лоб.

— Ты хороший, Двалин. Самый лучший. Но иногда мне кажется, что ты забываешь: жизнь — это не только работа.

— Я помню. У меня есть ты.

— А ещё?

— Что — ещё?

— А ещё у нас могут быть дети.

Двалин замер.

— Ты хочешь?

— Я хочу. Давно. Но ты всё время в мастерской, всё время с чертежами, всё время думаешь о своём «Мосте».

— «Мост» — это важно. Это изменит всё.

— Я знаю. Но дети — это тоже важно. Может быть, важнее.

Она смотрела на него с надеждой, с любовью, с лёгким страхом.

Двалин молчал долго. Потом кивнул.

— Хорошо. Я постараюсь быть дома чаще.

— Обещаешь?

— Обещаю.