Руслан Жук – Игдрасиль. Бог который стал дьяволом (страница 5)

И вдруг — обрыв.

Балдр не успел заметить край. Ещё миг назад была дорога, а в следующий миг нога провалилась в пустоту. Сердце — которое у богов бьётся ровно, но сейчас забилось часто-часто, как у птицы в силках — подпрыгнуло к горлу.

Он упал.

Но успел вцепиться пальцами в последний выступ радуги.

Тело повисло над бездной. Пальцы скользили по свету — радуга была тёплой, почти горячей, она пульсировала, как живая, пытаясь стряхнуть непрошеного гостя. Балдр чувствовал, как сила тяжести тянет его вниз, в это ничто, которое разверзлось под ним.

Он посмотрел вниз.

Там было ничто.

Не темнота. Балдр знал темноту. В Асгарде бывают ночи, когда даже боги зажигают свечи. Там темнота уютная, бархатная, она пахнет сном и обещанием утра.

Здесь не пахло ничем.

Здесь не было вообще ничего. Пустота. Не чёрная, не серая, не белая. Просто... отсутствие. Как будто кто-то взял ластик и стёр всё, что было за краем радуги. И даже звук стёр. И даже время.

— Твою ж... — выдохнул Балдр.

Слово упало в пустоту и не вернулось эхом. Оно просто исчезло, как будто его никогда не говорили.

Пальцы горели. Радуга не хотела держать бога. Она была создана для ходьбы, для полёта, для путешествий — но не для того, чтобы на ней висели, как на верёвке.

— Я Балдр! — крикнул он в пустоту. — Сын Одина! Я требую!

Пустота молчала. Ей было плевать на требования.

Балдр подтянулся. Мышцы вздулись на руках, золотые наручи впились в запястья. Ещё рывок, ещё — и вот он уже сидит на краю, свесив ноги в ничто, и пытается отдышаться.

Перед ним была бесконечность.

Не та бесконечность, которую он видел с крыш Асгарда, — там звёзды, галактики, млечные пути, живые и мёртвые миры. Там бесконечность была красивой, она звала, манила, обещала приключения.

Эта бесконечность не звала. Она просто была. И ждала.

Балдр достал яблоко, которое дала Нанна. Маленькое, золотистое, с одного из деревьев Идунн. Оно тускло светилось в темноте — тёплое, живое, единственное пятно света в этом мире без красок.

Он поднёс яблоко к лицу, вдохнул. Пахло домом. Нанной. Яблоками и мятой. Тем утром, когда она сказала: «Вернись».

— Я вернусь, — прошептал Балдр. — Я обещаю.

Яблоко мигнуло в ответ. Или показалось.

Он убрал его за пазуху, туда, где под доспехами билось сердце бога. Встал, поправил плащ, расправил плечи. Посмотрел в пустоту.

— Ну, давай, — сказал он. — Веди.

И шагнул.

---

Сцена 2. Падение сквозь отсутствие

Падение длилось вечность.

Это было не похоже на полёт. Когда летишь, есть ветер, есть сопротивление, есть чувство скорости. Здесь не было ничего. Балдр просто... перемещался вниз, но не чувствовал движения. Как будто он висел в чём-то густом и невидимом, а мир вокруг медленно перетекал сквозь него.

Он попробовал пошевелить рукой. Рука двинулась — медленно, как в смоле, хотя смолы не было.

Он попробовал крикнуть. Голос не вышел. Звук умер где-то в горле, не добравшись до губ.

«Интересно, — подумал Балдр, — это и есть смерть? Но боги не умирают. Боги существуют вечно».

Он вспомнил, как в детстве (в детстве бога — это первые тысяча лет) отец водил его к источнику Урд. Там, у корней Иггдрасиля, три норны пряли нити судеб. Старая говорила о прошлом, средняя — о настоящем, младшая — о будущем.

Младшая тогда посмотрела на маленького Балдра и сказала: «Ты будешь любить так сильно, что однажды сломаешь мир».

Отец зажал ему уши, но Балдр успел услышать. И запомнил.

Сейчас, падая в пустоте, он вспомнил этот взгляд. Пустые глаза девушки, которая видела то, чего ещё нет. И улыбку. Печальную такую.

«Я сломаю мир? — подумал Балдр. — Или мир сломает меня?»

Ответа не было.

Падение продолжалось.

---

Сцена 3. Нидавеллир. Первый шаг

Он упал не больно.

Просто в какой-то момент пустота кончилась, и под ногами оказалась твёрдая поверхность. Балдр даже не понял сначала, что стоит — ему показалось, что он всё ещё падает. Но тело уже чувствовало опору, мышцы расслабились, дыхание выровнялось.

Он открыл глаза.

Первое, что ударило — запах.

Железо. Раскалённое, кованое, литое. Озон, как после грозы. Машинное масло, только чище, тоньше, дороже. И ещё что-то сладковато-едкое, похожее на горелый сахар, но если бы сахар жгли в адских печах.

Балдр закашлялся. Лёгкие бога не привыкли к такой вони. В Асгарде пахнет мёдом, цветами и золотой пылью. Здесь пахло работой.

Второе — звук.

Тук. Тук. Тук.

Ритмичный, тяжёлый, похожий на сердцебиение великана, только если великан размером с гору. Звук шёл отовсюду — из-под земли, из стен, из воздуха. Каждый «тук» отдавался в груди, заставляя сердце биться в такт.

— Сердце мира, — прошептал Балдр. — У этого мира есть сердце.

Третье — свет.

Его не было.

Балдр, бог света, привыкший видеть даже в кромешной тьме (у богов ночное зрение, как у кошек, только в тысячу раз острее), здесь не видел ничего. Темнота была абсолютной. Она не просто скрывала предметы — она уничтожала само понятие зрения.

Балдр поднёс руку к лицу. Не увидел.

Он пошевелил пальцами. Не увидел.

Он достал яблоко из-за пазухи. Яблоко светилось — слабо, но светилось. Балдр увидел его. Увидел своё лицо, отражённое в золотистой кожуре. Увидел глаза — испуганные.

— Я бог, — сказал он вслух. — Мне не страшно.

Было страшно.

Он убрал яблоко обратно. На ощупь двинулся вперёд.

Шаг. Ещё шаг. Под ногами что-то хрустело — металлическая стружка, мелкие детали, обломки. Пол был неровный, бугристый, как будто его никогда не ровняли.

Балдр шёл на звук. На это огромное сердце, которое тукало где-то впереди.

— Я Балдр, сын Одина, — сказал он в темноту. — Я пришёл говорить.

Тишина.