А м е т и с т о в (вскрикивает). О какой!
П е р в а я (сокрушенно). Даже в шальные 90-е дневники опубликовали с изъятиями.
Т у р б и н. Что тут размусоливать – мерзавец!
П е р в а я (Турбину). Вы пристрастны к Булгакову. Не любите своего создателя!
Т у р б и н. Не за что мне его любить! Лампа с зеленым абажуром, кремовые шторы – это шикарно. «Счастье начинается с повседневности» – еще прекраснее. Но просидел он Россию-матушку, просидел! Как те генералы из киевских кафешантанов. И не в эмиграции просидел – в Москве!
П е р в а я (читает стихи Ахматовой).
Мне голос был, он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда».
Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух.
Т у р б и н (закрывает глаза, щиплет усики). Как поэтично, но как беспомощно… Как беспомощно!
Появляется Хлудов. Он одет в мундир генерала царской армии. На ногах – тапочки. Солнцезащитные очки, которые он иногда приподнимает на лоб. Хлудов производит впечатление серьезно больного человека, испытывающего непроходящий озноб.
А м е т и с т о в (опять падает на колени). Роман Валерьянович!
Х л у д о в (Турбину). Не скажите, доктор, не скажите.
Т у р б и н (не открывая глаз). Ах, не травите душу! Перестаньте! Я ведь сам кричал шепотом: «Я не поеду! Я не поеду! Я не поеду!»
Х л у д о в. Не припоминаю такого шепота, не говоря уже о крике.
П е р в а я. В первой редакции «Дней Турбиных» был крик. Шептал Алексей Васильевич – подтверждаю.
А м е т и с т о в (прижимается к ногам Хлудова, тот треплет его, как собаку). Какая разница, что он там нашептывал! Все равно ведь не поехал, докторишка!
Х л у д о в. Кстати, почему?
Турбин отмахивается, не открывая глаз.
П е р в а я. В романе «Белая гвардия» наш эскулап влюбился, а в пьесе «Дни Турбиных» он вовсе погиб.
Т у р б и н. Да, не поехал… Да, влюбился… Да, погиб… (Открывает глаза, говорит жестко.) А вы, Аметистов, пустобрех и мерзавец!
А м е т и с т о в (с пола). Обомлеть! Честь дворянина! Дуэль! (Заискивающе Хлудову.) Правда, Роман Валерьянович?
Х л у д о в (отталкивает Аметистова ногой). Прочь, паяц! Где тут мешок? Где веревка? Вешать! Немедленно!
А м е т и с т о в (вскакивает на ноги, ожесточается). Руки коротки трудовой народ изводить, ваше высокопревосходительство! Вышло царское время – кончено! Нашли управу на сатрапов, вымарали вас из истории!
П е р в а я (Аметистову). Прекратить бузу!
А м е т и с т о в. А вот выкуси! (Показывает всем дулю.) Даже не подумаю! Никаких господ, никаких рабов! Воспрянул род людской. Поняли, белое отребье? (Смеется.) Что, жжет правда глаза?!
П е р в а я. Аметистов, лишу довольствия! Точно оставлю без ужина, посажу на хлеб и воду!
Хлудов и Турбин смеются.
А м е т и с т о в (меняется в лице, пугается). Только не это, гражданочка судья! (Падает на колени.) Я уже хороший – верьте! Не знаю, что на меня нашло-понаехало. Умопомрачение, ей-богу. Революционная горячка она ведь заразна, бьет наотмашь. А я мирный обыватель, квалифицированный потребитель, мухи не обижу. Мне без довольствия никак нельзя.
Х л у д о в. Перестаньте, Аметистов! Вы же дворянин. На худой конец пролетарский попутчик.
Т у р б и н. Позор! Стыд! (Хлудову.) Неужели и мы такие же? Булгаковские герои?
А м е т и с т о в (опять на ногах, опять в остервенении). А то какие же еще?! Ничуть не лучше. Прогнила белая кость. И это они (ябедничает Первой на Хлудова) грозиться начали! Поиском мешка и вервья занялись! Да-с! Генеральскую рожу на подножный корм и сажайте. Пусть останется без харча, пососет лапу. Все равно ему до смерти четыре шага – покойники в гробу краше лежат. А с меня взятки гладки. Какая хлеб-вода?! За что на диету?! Я натерпелся и от красных, и от белых. Но смыться, дать деру, продать родину, как мечтали они (показывает на Хлудова и Турбина) – никогда! Даже в мыслях! Как Мишель писал? «Куда не поедешь, в харю наплюют: от Сингапура до Парижа». Впрочем, вам ли не знать, Роман Валерьянович? Чай утирались в Константинополе!
Х л у д о в (звереет). Вешать! Немедленно!
П е р в а я. Перестаньте, генерал! Хватит, Хлудов!
Т у р б и н (рывком поднимается с кресла). Кто, кто? Хлудов?!
А м е т и с т о в. Конечно! Крымский вешатель! Кто же еще?
Х л у д о в. Честь имею, генерал Хлудов!
Т у р б и н (в ярости). Честь?! Предатель! Вы же вернулись. Вас же сам Дзержинский встретил и отвез в Москву. В особом вагоне. Советы накормили, напоили да спать с комиссаршей уложили. (Язвительно, горько.) Служили им, виляли перед красными хвостиком. Читали в военной академии лекции, передавали опыт рабоче-крестьянским командирам!
Х л у д о в. Не забывайтесь, Турбин! Умерьте пыл. Не я вернулся, не я вилял.
П е р в а я. А кто, разрешите полюбопытствовать, Роман Валерьянович?
Х л у д о в. Генерал Яков Слащов-Крымский. Мой прототип.
Т у р б и н (Аметистову). Прав ты оказался, касатик. (Кивает на Хлудова.) Сволочь он! Вернулся, служил, вилял! Пока мститель народный не застрелил, как собаку! Пока не накормили его свинцом за всех невинно убиенных.
Х л у д о в. Что вы такое говорите, доктор?! Вы же воевали. Я поступал справедливо в условиях военного времени.
П е р в а я. Что справедливого в методе «вешать, вешать и вешать»?! Справедливость без милосердия ничего не стоит.
Х л у д о в (грозит Первой пальцем). Не надо, любезная, пропагандировать библейскими истинами. С подачи Михаила Афанасьевича я над ними вдоволь насмеялся, как герой пьесы «Бег». Не зря именно моя фигура неоднократно уточнялась всеми цензорами.
Т у р б и н. Да что там нуждалось в уточнении, изверг!
А м е т и с т о в. Какая такая фигура, беляк недорезанный?
Х л у д о в (заходится кашлем, садится в кресло). Все то же, все так же, все те же… Это ведь надо выдумать – невинно убиенные! Тараканы… Тараканий бег людей.
Грациозно покачивая бедрами, на сцене появляется Наташа. В ее руках поднос, на подносе стакан чая в серебряном подстаканнике, креманка с медом, блюдечко с аккуратно нарезанным лимоном.
Н а т а ш а. Кто здесь генерал Хлудов?
Х л у д о в (тоскливо). Ну, я будто бы еще Хлудов, хотя давно не генерал.
Н а т а ш а. Велено напоить вас горячим чаем. Совсем ведь раскашлялись, ваше высокопревосходительство. Так и воспаление легких недолго схватить.
Ставит поднос на журнальный столик.
А м е т и с т о в (Наташе). Ай да обманщица, воображала! (Передразнивает.) Велено напоить вас горячим чаем! Вот шельма! Представляете, коллеги, музой поэта прикинулась! Супругой самого Александра Сергеевича!
Х л у д о в. Как тебя зовут, милая?
Н а т а ш а (делает книксен). Наташа.
Х л у д о в. Спасибо тебе, Наташа.
А м е т и с т о в. Обомлеть – скромница! Наташа – дева наша! (Делает книксен). А мне, Наташка, чайку не соизволишь?
Т у р б и н (Аметистову). Замолчите немедленно!
П е р в а я (загадочно). Ну, почему, доктор, пусть потешится. Даже забавно. (Кивает на Аметистова.) Он с самой Пушкиной нашу барышню спутал. А Наташа не обидчивая, правда? Как ваша фамилия, дорогуша?
