Руслан Муха – Партизан. Операция «Красный Берег» (страница 3)

— Да куды ж вам яшчэ идти? Тут дарога адзиная меж дрыгвы… балот, — сказал он.

Я силой перекинул здоровую руку деда себе через шею, крепко перехватил старика поперек спины, вжимаясь в липкую от крови фуфайку. Его тяжелую винтовку закинул себе за спину, палку отшвырнул в кусты. Упершись ногами, я рывком поднял его с земли и потянул к стоянке. Дед глухо застонал, но начал переставлять ватные ноги, наваливаясь на меня всем своим весом.

Мы поравнялись с позицией Алеся. Тот даже не шелохнулся, провожая нас напряженным взглядом, ствол его винтовки по-прежнему смотрел в темноту.

— Третий где? — тяжело дыша, спросил я.

— На месте сидит, — мрачно ответил Алесь, не оборачиваясь. — Дуй к костру. Здесь пока всё тихо.

— Смотри в оба, — тяжело дыша, бросил я. — Дед мог уйти не чисто. Могут прямо по его следу идти. Если это те егеря, что уже встречались, они много умеют, даже в наших лесах.

Алесь покосился на меня в полумраке и лишь снисходительно, уголком губ усмехнулся — мол, кого учишь, пацан? Лесные правила знаем, устав не забыли. Спорить он, впрочем, не стал. Коротко кивнул, перехватил винтовку и тенью, совершенно бесшумно, скользнул обратно в густые заросли.

Я покрепче перехватил старика и потащил его дальше. К тусклому, едва заметному сквозь стволы мареву костра. К своим. Дед всё сильнее наваливался на меня, его сапоги безвольно цепляли мох.

В лагере из-за густого подлеска нас заметили не сразу. Я с треском вынырнул из темноты, удерживая деда на плече, и первой, кто нас окликнул, оказалась Марыська. Та самая санитарка, которую я при первой встрече принял за мальчишку: худая, с коротко остриженными волосами, в мешковатой мужской гимнастёрке, туго перетянутой армейскими ремнями. Сама она представлялась Марысей, но в отряде ее больше звали Машей. И только командир ее величал Марией.

Имя, как мне казалось, больше польское, да и говорила она часто, когда забывалась, странно. На такой глухой смеси русского, украинского, белорусского и польского, что я раз заслушался, но почти ничего не понял. Полешучка, но западная, прожила всю свою сознательную жизнь под поляками.

Она сидела у тлеющих углей, сматывая серые, застиранные бинты, и вдруг резко вскинула голову.

— Стой! Кто идёт? — её рука молниеносно легла на кирзовую кобуру парабеллума.

— Свои! — сипло отозвался я, выходя в круг света. — Раненый у меня. Помогай, тяжелый.

Марыся тут же бросила бинты в сумку, метнулась ко мне и ловко, с профессиональной хваткой подхватила деда под здоровую руку. Вдвоём мы доволокли обмякшего старика до брезентовой плащ-палатки, расстеленной у самого огня, и осторожно опустили на землю.

— Дед Макар… Ну как же вы так умудрились-то? — с горечью, но без лишней паники спросила она.

— Да вот, девонька, вырашил с табой обняться. Вишь, як оно? Старику с девкай тольки пры ранении абниматься можно, — отшучивался Макар.

Но было видно, что за юмором он скрывает боль. Глаза кричали об этом, но Макар улыбался.

Девушка уже работала: вытащила из санитарной сумки финку и одним резким движением распорола пропитанную кровью рубаху на левом плече старика, обнажая страшную, рваную рану.

В этот миг из темноты бесшумно вынырнул Белый — дозорные уже явно успели ему доложить. Командир молча опустился на одно колено рядом с Макаром, цепко оглядел залитое кровью плечо, затем всмотрелся в бледное, покрытое испариной лицо старика.

— Живой? — голос Белого был сухим, лишенным эмоций. — Жить будет? Мария, нужно, чтобы Макар выжил!

— Будет, куда он денется? — деловито ответила Марычка, зажимая рану тампоном. — Пуля навылет прошла. Кость вроде цела, только мясо порвало. Но крови потерял много.

— Воды ему дай, — коротко скомандовал Белый.

Марыся уже откупоривала алюминиевую флягу. Дед со стоном открыл воспалённые, лихорадочно блестящие глаза. Жадно, проливая мимо подбородка, сделал несколько глотков, зашелся в сухом кашле. Белый ждал. Не торопил, давая старику прийти в себя. Лишь когда дыхание Макара немного выровнялось, спросил негромко:

— Рассказывай, Макар. Что стряслось? Кто стрелял?

— Вычислили меня, хлопцы… — голос деда звучал глухо и хрипло. — В Денисовке. Полицаи местные… гниды… Узнали, что я с лесом связан. — Он бессильно прикрыл глаза, собираясь с мыслями. — Чудом вырвался. У спину били, каты изуверския. Еле ноги унёс, командзир. Думал, всё… отбегался. Прижмуть у кромки леса — и конец мне.

— А как ушёл, если на хвосте сидели? — прищурился Белый.

— Болотами пошёл… лесом. Такими глухими тропами петлял, по коим даже зверь не ходит, не то что эти холуи, — Макар криво, болезненно усмехнулся, но тут же скривился от спазма. — Собаки их след в воде потеряли. Но теперь мне обратной дороги в село нет. Всё, сгорел дед Макар. Приютите в отряде, командзир? Руки у мяне яшчэ крэпкия. Авось сгаджуся?

— Приютим. Куда ж мы тебя бросим, — так же ровно ответил Белый. — Разберёмся. И проводники нужны. Половина отряда леса боится. А ты сам знаешь, как к лесу относишься, так он и в ответ.

— Да, Лешый крутить любить тых, кто его не паважа… Е! — в конце у деда все же вырвался крик.

— Нужно было так, — оправдалась Марыся, которая оторвала кусок ткани с раны.

Макар закрыл глаза от боли, но скоро окинул обступивших его партизан тревожным, затравленным взглядом и на тяжелом выдохе произнес главное:

— Немцы лютуют, командир. Не просто лютуют — звереют. По всем ближним деревням карательные облавы пошли. Такое распоряжение у них теперяча: кто хоть бы и краюхай хлеба партизана примет — усю семью к стенке, а хату огнём спалят. Дороги и большаки — усе наглухо перекрыты, заставы стоят. Ищуть вас, хлопцы. Ох, люто ищуть.

— Не вас, а нас, дед, — сказал Белый.

На поляне повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как трещит остывающий уголь.

Владимир Александрович Белый медленно поднялся в полный рост. Запрокинул голову, всматриваясь в свинцово-чёрное небо.

— Не можем мы больше здесь оставаться, — жестко, так, чтобы слышали все, сказал командир. — Место засвечено. Если пустили собак — к утру немцы будут прочесывать этот квадрат. Надо срочно уходить. Сейчас глубокая ночь — нам за эту ночь надо во что бы то ни стало отмахать до главного лагеря. Поднимай людей.

Он обернулся и коротко велел кому-то:

— Через десять минут выступаем. Отсюда забираем все, что ценно. А ценно… все.

Лагерь мгновенно пришел в движение, поднялся, слажено засуетился. Костры спешно раскидали, залили остатками воды из котелков и щедро забросали сырой землёй, чтобы не осталось ни дымка, ни запаха. Схватили сидоры, проверили оружие. Из жердей и плащ-палаток быстро соорудили волокуши для Макара и еще двоих «тяжелых».

И ровно через десять минут отряд бесшумной вереницей потянулся в сырую, холодную темноту — навстречу спасительным топям главного лагеря. Мой дозор закончился досрочно. Впереди нас ждал тяжелый ночной марш.

Отряд тянулся через лес плотной, молчаливой колонной. Только сапоги чавкали по сырому мху, да изредка позвякивали в чьём-то вещмешке котелки и фляги. Деда Макара на волокушах тащили двое передних. Старик бредил, его бил озноб, он что-то бормотал во сне, иногда вскрикивал. Когда волокуша подпрыгивала на корнях или на камнях, он открывал глаза, осознанно оглядывался, понимал, где находится, и снова проваливался в дремоту. Крепкий старик. Выкарабкается.

Дети плелись в середине колонны, вымотанные до предела, притихшие. Я их нагнал, чтобы немного подбодрить. Аким буквально засыпал на ходу — шёл с полузакрытыми глазами, голова его клонилась то вправо, то влево. Я слышал, что он материться и клянет все на свете. Тихо так, чтобы никто не слышал. Не стал выговаривать. Это можно воспитывать в любой обстановке, но если хоть немного, но ему проще вот так… Пусть

Мартын поддерживал парнишку под локоть, чтобы тот не упал. Было видно, что Мартын старается, мужается. Он вовсе, как попала к партизанам, все старается роль взрослого играть, на глаза командиру старается попасть. Выглядит порой и смешно. Но парня понять можно.

Нина тащилась рядом, низко опустив голову, куталась в фуфайку, зябко обнимала себя за плечи. Увидев меня, вяло улыбнулась. Она, видно, старалась всем угодить, быть послушной и правильной — как сама это понимала. Улыбалась, была внимательной. И казалась таким вот ангелочком в царстве суровых, уставших мужиков.

Люди в основном молчали. Слышалось лишь тяжёлое дыхание, хруст сучьев и редкие перешёптывания. Несколько раз останавливались — только чтобы перекурить, перевести дух, подтянуть лямки волокуш.

Белый бодро ходил вдоль колонны, подгонял, не давал расслабляться. И откуда только в нём столько энергии? Сам же ни черта не спал.

Он подбадриваю командовал на ходу:

— Подтянись! До рассвета должны быть на месте. Нельзя дать немцам нас догнать. Перцу не жалейте, сыпьте, путь псы ихние нюх потеряют.

На одной из коротких передышек Аким не выдержал и уснул прямо на плече Мартына.

— Нести придётся, — сказал тот. — Совсем выдохся.

— Ладно, — согласился я. — По очереди понесём.

— Степ, — Мартын вдруг оглянулся — не смотрят ли посторонние — и зашептал: — А что это вы там с Алесем да с тем… как его зовут, Максим, что ли… всё время шептались? О чём толковали? Ты ж меня не забудешь? А? Мы же вместе… А ты с ними говоришь, а я…