Руслан Муха – Партизан. Операция «Красный Берег» (страница 10)

Мы присели, утопая в ржавой жиже. И тут собачий лай ударил снова. Совсем близко.

Так мы и замерли в трясине, перемазанные вонючей грязью с головы до ног. Вода была стылая, пробирающая до самых костей. Я чувствовал, как эта ледяная каша булькает за воротником, как мгновенно тяжелеет намокшая гимнастёрка, прилипая к телу, как холод стальными клещами сжимает ребра.

Собака взлаяла уже где-то на самом берегу.

— Если немецкая овчарка — враз учует, — в животном ужасе, стуча зубами, шепнул Мартын.

— Заткнись, — одёрнул его Алесь. — И не дыши так громко, пар идёт.

Треск сучьев на берегу. И, не сговариваясь, не дожидаясь команды, мы все разом ушли под воду.

Я набрал в грудь побольше воздуха и погрузился в болото с головой. Густая, торфяная вода мгновенно забила уши, ослепила. Все звуки внешнего мира оборвались. В давящей тишине слышалось только, как гулко колотится в висках собственная кровь. В этот самый миг прямо над нами, по берегу, мог идти немецкий патруль с автоматами наперевес. Егерь мог разглядывать наши свежие следы на мху, или собака уже тянула нос к воде. Ничего не происходило, но ожидание пули в спину сводило с ума.

Легкие начало жечь. Я понимал: в любой момент кто-то из нас может не выдержать. Кто-то запаникует, захлебнется или просто, когда кончится кислород, с шумом вынырнет на поверхность.

Сцепив зубы, я осторожно, по миллиметру, приподнялся из воды так, чтобы на воздухе оказались только глаза и нос. Моя перемазанная тиной и ряской голова в глухой тени камышей сейчас наверняка ничем не отличалась от десятков таких же болотных кочек. Краем слезящегося глаза я заметил, как рядом беззвучно всплывают Алесь, Мартын, Максимка и Лиза. Воздух у всех был на пределе. К счастью, никто не сорвался. Молодцы.

И тут в двух шагах раздался отчетливый плеск. Кто-то тяжело ступил в воду. Мы снова мгновенно ушли в болото.

Еще какие-то бесконечные секунды под водой. Когда терпеть стало физически невыносимо, а перед глазами поплыли красные круги, я вынырнул, судорожно хватая ртом спасительный воздух. Из воды тут же показались остальные.

Тишина. Не слыхать гортанной немецкой речи, лязга затворов.

И тут из густых камышей прямо на нас вынырнула… собака.

— Ешкин корень! — воскликнула Лиза.

А она еще и ругаться умеет.

Большая, лохматая, нелепого рыже-белого окраса. Шерсть у неё свалялась в плотную броню, висела грязными серо-бурыми клочьями, густо увешанными репьями. Уши лохматые, потешно висячие. Глаза светлые, на удивление спокойные и умные. Никакая это была не ищейка. Обычная деревенская дворняга. Наверное, даже красивая, если б её отмыть да вычесать колтуны. Правда, худющая до жалости — ребра стиральной доской торчат из-под грязной шкуры. Зато взгляд живой, цепкий.

Она остановилась у самой кромки воды, принюхалась и уставилась на нас, смешно склонив лохматую голову набок. Смотрела так внимательно и осознанно, будто русским языком спрашивала: «И чего это вы, придурки, в такой холод в болоте сидите?»

— Твою ж мать… — с чувством выдохнул Алесь, сплевывая горькую тину и тяжело поднимаясь на ноги.

— Своя… не немецкая, — с надрывом, болезненно кривя губы, выдохнул Мартын. Голос его предательски дрогнул и сорвался на сип.

Максимка закрыл глаза, шумно втянул носом воздух и осел прямо в воду. Плечи парнишки мелко, часто подрагивали: то ли от пробирающего до костей холода, то ли от истерического нервного отходняка.

Лиза яростно зашипела, с трудом выдирая ноги из засасывающего ила:

— Какого ляда? Из-за какой-то бродячей шавки мы по уши в топь залезли! Как черти измазались! Оружие разряжали, время потеряли…

Дворняга совершенно не понимала направленного на нее возмущения. Она как-то виновато, по-человечески переступила с лапы на лапу, склонила лохматую голову и, глядя прямо на меня, вдруг тихонечко, извиняюще тявкнула. А затем робко вильнула опущенным хвостом.

Напряжение, державшее нас за горло последние полчаса, лопнуло. Я не выдержал и расхохотался. Следом хрипло, утирая грязное лицо рукавом, засмеялся Мартын. Басовито заходился от смеха Алесь. И даже суровая Лиза, безуспешно пытавшаяся сохранить командирское лицо, сдалась и вымученно улыбнулась.

Мы начали тяжело выбираться на твердый берег. Собака тут же оживилась и весело закрутилась под ногами, пока мы, стуча зубами от холода, раскапывали под корнями дерева свои вещмешки и собирали оружие.

— Ну ты и жук, дружище, — сказал я псу, щелкая затвором. — Задал ты нам шороху. Прямо в трясину загнал.

Собака виновато скосила светлые глаза, будто всё понимая: мол, я-то что, я просто мимо бежал, вы сами в лужу прыгнули. Затем снова коротко гавкнула и замахала хвостом-метелкой.

Теперь нам предстояло самое скверное: продолжать путь насквозь мокрыми, тяжелыми и вонючими. Ветер уже начинал безжалостно выстуживать мокрую одежду. Мы торопливо, трясущимися руками выжимали подолы одежды, стягивали сапоги, выливая из них ржавую воду и выкручивая потемневшие портянки. Грязь намертво въелась в сукно, размазывалась по рукам и лицам. Пёс не отходил ни на шаг, внимательно наблюдая за нашими сборами.

— Ну и что нам теперь с этим чудом делать? — спросил я, наматывая влажную портянку на ледяную ногу.

Услышав мой голос, пёс тут же подошел ближе.

— Голодный он как волк, — вздохнул я и потянулся к своему сидору.

Запас харчей у нас был ничтожный, на вес золота, но я всё же отломил от драгоценного ржаного сухаря небольшой кусок и протянул на открытой ладони. Пёс взял угощение на удивление деликатно, жадно прохрустел и глотнул, а после благодарно, теплым шершавым языком лизнул мою руку.

— Ты зачем прикармливаешь? — недовольно, лязгая зубами от озноба, одернула меня Лиза. Она остервенело выжимала воду из косы. — Совсем рехнулся? У самих пайка крохи. И она же теперь не отвяжется! К чему нам в разведке собака? Лишний шум, скулеж, да и егеря по следам быстрее вычислят.

— Еду завтра в деревне раздобудем, не помрем. Да и жалко же животину, — ответил я, опустив ладонь на жесткую, свалявшуюся холку. Пёс замер, явно наслаждаясь давно забытой человеческой лаской. — Живая же душа. И поглядите, морда какая умная.

— Откуда он тут вообще взялся, в такой глухомани? — нахмурился Мартын.

— Деревенский поди. Хозяев убили, или деревню сожгли, вот и мыкается, — глухо протянул Алесь, проверяя ход затвора. — Каратели же первым делом по дворам идут, всех цепных собак бьют, чтоб не брехали по ночам и партизан не предупреждали. Уцелел как-то, бедолага.

— Значит, наш пёс. Советский, — усмехнулся я, почесывая кобеля за ухом. — Своих не выдаст.

— Откуда тебе знать? — отрезала Лиза. — Это неоправданный риск. Залает на патруль — всех положат.

— А я вижу, что пёс битый, жизнь знает. И хозяин у него видать был толковый. Ну-ка, проверим… — Я выпрямился и строго посмотрел на собаку. — Лежать!

Пёс замер, недоверчиво моргнул, словно не веря ушам.

— Лежать! — жестче, с командирской ноткой повторил я.

Пёс тут же послушно плюхнулся брюхом в холодный мох. Я победно оглянулся на ребят. Мартын с Максимкой неуверенно заулыбались, отвлекаясь от холода. Алесь тяжело, понимающе вздохнул. Лиза лишь сильнее свела брови к переносице.

— Дай лапу, — негромко велел я.

Пёс послушно поднял грязную переднюю лапу и вложил мне в ладонь.

— Вот видите, — тихо сказал я, глядя в умные собачьи глаза. — Дрессированный. Науку помнит.

— Это ничего не меняет, — упрямо гнула свое Лиза. — Зверь есть зверь. В лесу малейший звук — это смерть.

Я посмотрел на пса и велел:

— Голос подавать нельзя. Понял? Тихо надо.

Пёс перевел взгляд с меня на суровую Лизу и вдруг еле слышно, как-то совсем по-человечески, тоскливо заскулил. Умный. Всё он понимал.

— Зря ты ему сухарь дал, — уже без злости, с затаенной болью вздохнула Лиза. — Взять мы его всё равно не можем. Не имеем права. А он теперь от нас ни на шаг не отстанет.

Она была права. Жестоко, по-военному, абсолютно права. На кону стояли наши жизни и выполнение задания.

— Ладно, — процедил я, отворачиваясь от собаки и поправляя ремень винтовки. — Выдвигаемся!

Мы двинулись дальше, тяжело переставляя налившиеся свинцом, хлюпающие сапоги. Пёс не отставал. Он бежал сбоку, мелькая рыже-белым пятном в зарослях папоротника, иногда по-хозяйски забегал вперёд, деловито принюхиваясь к звериным тропам, а затем снова возвращался к нам. Мартын и Алесь то и дело пытались его отогнать.

— Иди, иди своей дорогой, — глухо шипел Алесь, сердито махая рукой. — Нет у нас больше ничего. Самим жрать нечего. Уходи по-хорошему, пока цел.

Пёс останавливался, жалобно смотрел на нас исподлобья, тихо поскуливал. Иногда он покорно отступал, провожая нас тоскливым взглядом, но стоило нам отойти на пару десятков шагов, как сзади снова слышалось легкое шуршание лап.

В какой-то момент Алесь не выдержал. Он резко развернулся, злобно топнул сапогом, замахнулся прикладом и глухо, почти по-звериному зарычал на собаку. Пёс испуганно прижал уши, шарахнулся в сторону и растворился в густом подлеске.

— Всё, — с облегчением выдохнул Алесь, поправляя ремень винтовки. — Ушёл. Не будет больше за нами таскаться.

— Хорошо бы, — хмуро согласилась Лиза, постоянно оглядываясь.

А мне почему-то интуитивно чувствовалось, что он ещё вернётся. Такие не бросают.

Мы шли ещё долго, выматывая последние силы. Мокрая одежда на ветру превратилась в ледяной панцирь. Май в этих лесах обманчив: днём солнце припекает так, что гимнастёрка к спине липнет, а к вечеру сырость из низин выстуживает до самых костей.