Руслан Михайлов – Инфер-10 (страница 19)

— А ну стоять, Ба-ар! К тебе лично тоже беседа имеется! Давай за мой стол!

Атаульпа был из боссов и трапезничал за столами на возвышении, откуда открывался отличный вид на полутемный зал едальни. Над столами крутилось несколько вентиляторов, так что место козырное — затылок холодит и даже жопу чуток вентилирует. Усач плюхнулся за краем столика на четверых, я сел напротив и в результате мы оказались особняком, и никто не мог слышать нашего разговора.

— Вот нахрена?

— Что нахрена? — удивился я, думая над тем, как теперь сожрать тот большой кусок мяса так, чтобы никто не заметил.

— Нахрена Юпанки в больнице с ранением живота?

— Я его и пальцем не трогал.

Атаульпа недовольно скривился:

— Да знаю я! Придурок решил повторить твой фокус с подбрасыванием ножа и в результате воткнул его себе в пузо! Еще и печень повредить умудрился — едва остановили кровотечение!

— Да я видел…

— Но не помогал!

— Да занят просто был…

— А люди говорят ты со смеху давился, пока Юпанки на полу скрюченный стонал.

— Ну… он так смешно заорал, а потом еще смешнее упал…

— Ага. Смешно. С верхних нар. На голову. Теперь у него еще и смещение шейных позвонков! А тот второй с пальцем зашитым? Он ведь тоже повторить за тобой решил!

— Я никого не заставлял — заметил я, ожесточенно пиля ножом тушеные бобы, скрывающие мясную благодать.

— Заставлял или не заставлял — но Юпанки в минус ушел минимум на пару недель! Тот с пальцем… да хрен с ним, умениями сильно не блистал. А Мерцер?

— Он же сам по пьяни на меня попер два дня назад.

Атаульпа кивнул:

— Попер, да. Ведь он зашибись какой друган Пепито. Решил, что честь его лучшего друга сильно пострадала после того, как ты его искупал и решил стребовать с тебя извинений и чуток песо. Ты не согласился, он дебил достал нож… и теперь лежит в лазарете рядом с другим дебилом и думает о том, как ему кушать кашу, если во рту не хватает десятка зубов, а на руках сломаны все пальцы, включая большие и что делать с той яичницей в которую превратились его причиндалы.

— Я его не задирал — заметил я, старательно жуя бобы с мясом — А вон там перец чили в банке? Он только для богатых? Ничо что я на него смотрю так жадно и слюняво? Не оскверняю часом?

— Бери уже!

Щедро сыпанув в тарелку, я зачерпнул полную ложку и в блаженстве закатил глаза — вкусно.

— Ты меня слушаешь, Ба-ар?

— Конечно, бвана — я торопливо закивал, продолжая жевать — Слушаю, внимаю, но вины ни хера не ощущаю. Может со мной что-то не так? Неужто я из этих бездушных?

— Не ерничай!

— Вот так всегда… всякому отребью вроде меня и повеселиться нельзя…

— Этого я не говорил и с отребьем тебя не сравнивал!

— Так ты что-то конкретное мне предъявляешь?

— Тульва и Сандра вчера вечером слегли с жесточайшим поносом. Их даже не в наш лазарет, а в больничку получше отправили на паланкинах.

— Кто-кто? На чем? — с зависшей ложкой, я удивленно смотрел на усача — Я их даже не знаю… и это ты тоже на меня вешаешь, бвана?

— Какой еще нахрен бвана⁈ Я дон Атаульпа! Уф, дерьмо… — помассировав ладонью лоб, он машинально оправил усы и окунул наконец ложку в свое царское блюдо — У меня скоро язва откроется от всего этого… И хватит говорю кормить этих бесенят!

— Сирот — поправил я и Атаульпа поперхнулся бобами.

Пока он откашливался, я забрал с его тарелки еще один кусок мяса. А че делать, если рядовому составу не положено жирное мясо? Невольно вспомнил времена детства, когда я пацаненком тоже подворовывал еду с чужих тарелок, рискуя огрести от разъяренного взрослого.

— Сироты — повторил я уже без наигранного веселья в голосе — Многие из них.

Эту историю я начал выяснять сразу же как только заметил залезающую под кровать чумазую девчушку в первый же вечер своего появления в бараке. Девчушка вовремя уйти не успела и поймала ногой размашистый пинок от пьяной бабы из охраны питейного заведения. Ребенка внесло под кровать откуда послушался дикий крик боли, а секундой позже любящая пинать детей тупая сука уже била лбом пол, а моя ладонь придерживала ее за затылок. Она захрипела, задергалась и отключилась. Кажется, еще обосралась. Выпрямившись, я добавил ей в затылок ударом пятки. Этого никто не видел кроме прячущихся под нарами мелких дичков. Но они меня не сдали. Промолчали они и когда по бараку потом ходили и спрашивали никто ли не увидел, как это случилось. Свидетелей не нашлось и все решили, что она полезла на нары и оттуда бухая навернулась и разбилась. Ее утащили сначала в лазарет, потом куда-то еще, а буквально вчера объявили, что на ее место уже ищут новенькую. Ну а той первой ночью я услышал напряженное сопение снизу, что потихоньку поднималось и поднималось, пока над краем нар не появилась… нет не рука убийцы с ножом, а крохотная детская ручонка с зажатым в ней чем-то. Это что-то было положено на мою кровать, и ручка исчезла под аккомпанемент сдавленных шепотков там в проходе. Ту ночь я все равно не спал, ожидая от доброго мира жестокой подляны, а когда утренние лучи солнца прошли через стальные жалюзи окон, я рассмотрел лежавший на моей койке предмет. Им оказался кусок погрызенного сушеного манго. Грубо срезанная с плода и завяленная фруктовая пластина с частыми отпечатками мелких зубов по каждому краю. Тем утром, крутя в пальцах подгнившую пластину манго, я заинтересовался происходящими непонятками всерьез, ведь судя по шепоткам ко мне пожаловала чуть ли не целая детская делегация с благодарственными дарами — и даров у них не то, чтобы было много. К тому же я успел заметить во что была одета та уползшая под нары девчонка — рваное и черное от грязи тряпье. За завтраком я начал спрашивать. И узнал все очень быстро — все любят потрепаться.

Это были дети из рабочих семей, живших в одном из бараков неподалеку от этого здания. Барак принадлежал дону Кабреро и селил он в нем только тех, кто работал на него и имел семью. Что-то вроде семейной общаги, почти полностью построенной из выловленной его баржами древесины. И однажды этот барак полыхнул сразу с четырех углов и четырех сторон. Полыхнул жарко. Внутри орали. Выбежать смогли многие… но только не те, чьи старшаки были на работе, а двери заперли. В общем туда ломанулись все, кто был поблизости — включая многих охранников и жителей большого здания. И пока они пытались потушить пожар, пока ловили выбрасываемых из окон горящих визжащих детей, кто-то поднялся на верхний этаж и почти отрезал голову старшему брату дона Кабреро…

Тогда выжило и одновременно осиротело примерно семнадцать детей — их не особо и считали. Большая их часть осталась круглыми сиротами. Вообще спасли из пылающего барака больше тридцати детишек, но чуть ли не половина скончалась по причине ожогов. Оставшихся дон Кабреро велел вылечить, а затем всех переселить в большой дом, вот только заниматься ими никто не стал и детишки в буквальном смысле быстро одичали, научились подворовывать, избегали любого социального контакта с взрослыми, почти не разговаривали и обитали в самых темных уголках этой крепости, легко пробираясь сквозь узкие дыры туда, куда никогда не пробраться ни одному взрослому. Дети быстро стали проблемой. Но дон Кабреро приказал не применять силу — видимо чувствовал вину за гибель их родителей.

Как сук смешно… в тот день нашей с ним беседы в кабинете старый хрен чуть ли слезу не пустил, рассказывая почему у красного быка остался только один рог. Братика его, видите ли, зарезали старшего. А про сгоревших заживо работяг с детишками ни словом ни обмолвился. Видать не слишком важное дело. Ну да хер с ним доном Кабреро, а диким детишкам я отдарился тем же днем, поставив тарелку с тройной порцией мясного рагу под никем не используемую койку рядом с дырявой стеной, а вечером, убедившись, что первый дар исчез, добавил туда щедрый ком оладий с джемом и тогда же в молчаливо слушающую темноту четко и ясно пояснил: я гоблин богатый, меня благодарить ничем не нужно, а если захотите поговорить, то знаете где моя койка.

— Ты меня вообще слушаешь⁈ — вилка собеседника вонзилась в свою тарелку, но зубцы ударили о древнее стекло, поразив нарисованную пастушку в сиськи, но промахнувшись мимо куска уползающего мяса — Какого хрена, Ба-ар⁈

— Да вижу нет у тебя аппетита, бвана — ответил я, разрезая ворованное мясо на куски топя куски в подливе, чтобы наверняка скрыть улики — Думаешь о чем-то… о сиротках дичалых?

— И о них тоже! Думаешь сердце не болит? Я сука не каменный! Сам отец пятерых! Два сына, три дочери! Убью за них! И я сам был у того полыхающего барака и ловил орущих детей, летящих со второго этажа! Но нельзя же вот так их оставлять без присмотра старших бродить между стен, видеть мир из-под чужих коек и между ног пьяных работяг! Что вырастет из таких детей?

— Что-то вроде меня? — предположил я.

— А?

— Да я так… рыдаю вслух… Кстати! Ты тут про чувства отцовские на фоне пылающего барака вспоминал — и я тоже вспомнил. Я тут выходя на завтрак одному рыло вмял чутка. Имя его Клюг. Сам предупреждаю.

— Клюгу? Охренел⁈ За что⁈

— Он ночью поймал девчонку из этих бесенят и тащил себе в койку. Рот закрывал. Насколько я знаю той девчонке лет двенадцать. Твоей старшей сколько?

Лицо Атаульпы окаменело, зубы со скрипом прошлись друг по другу с такой силой, что явно сократили срок своей безболезненной службы.