Руслан Михайлов – Беседы палача и сильги (страница 25)
— Что за хутор?!
— Так Звонкий Перекат… там еще мельницу поставили у запруды…
— Где он?!
— По той же дороге от Ям. Если от Буллерейла двинуться, то поворот налево. Там еще столб врыт с деревянным указателем… А что такое-то?!
На это я уже не ответил, спешившись и бросившись в комнату. Грохнув дверью, схватил меч, проверил кинжал с прозрачным лезвием и, снова взлетев в седло, ударил лошадь пятками. Прости, милая… прости…
Двор прыгнул назад, подбежавший к воротам слуга едва успел распахнуть одну из створок, и я вылетел в ночь, прижимаясь к лошадиной шее…
Как сказала Анутта? Обрыв нити? След молодого кхтуна резко оборвался, словно более сильная тварь пожрала его. Или же оборвался как обрывается человечий след, когда его владелец вскакивает на стоящего рядом коня…
Еще не спешившись, я увидел настежь распахнутую дверь и сердце оборвалось…
Пригнувшись, чтобы не врезаться лбом в слишком низкую притолоку, я вошел в дверь и замер посреди небольшой единственной комнатушки крохотного бревенчатого домика. Каменный очаг, низкий потолок, опрокинутый набок стол, раздавленный хлеб, побитые глиняные миски и… тянущийся из-за стола красный ручеек, что в свете затухающей на потолочном крюке лампы кажется черным.
Нет…
Шагнув, я глянул за опрокинутый стол и поспешно присел, почти упал на колено, вцепившись в подрагивающее плечо лежащего на полу Нимрода с окровавленным лицом. Резко дернувшись, он приоткрыл глаз, фыркнул дырой на месте носа, выдувая кровяные сгустки…
— Палач…
— Куда? — спросил я, осторожно переваливая его на спину — Куда тебя?
Голова вроде цела, разбитое лицо не в счет, но столько крови… и… Увидев торчащую в груди Нимрода костяную рукоять ножа, я замер, вслушиваясь в свистящее неглубокое дыхание. Слишком много крови… слишком в плохом месте засел нож. Прошел между ребер и наверняка… а тут что? Осторожно приподняв край рубахи, я увидел еще одну резанную глубокую рану на два пальца ниже пупка.
Проклятье…
— Д-думал она любила меня… — красные от крови пальцы Нимрода Ворона вцепились мне в запястье.
— Тише… тише, Нимрод — пробормотал я, дотягиваясь до широкой низкой кровати и сдирая с нее простыню — Я зажму тебе раны и…
— Она ведь люб-била меня, палач… такого как я — и любила! Пела мне вечерами… целовала меня в затылок и шептала на ухо… такое ласковое шептала… я…
— Тише… тише…
— Я вернулся… омылся… сел к ужину… она нарезала свежеиспеченный хлеб… на ужин печеная рыба… вкусно… так вкусно…
— Не дергайся, Нимрод. Не тянись к ножу! — велел я, но все же пришлось перехватить его руку — Нет!
— И тут я ей сказал. Про тебя… она улыбнулась… потом я сказал ей про зеленоглазую сильгу… и то, что вы вошли в пещеру… А она… Рург… она…
— Она?
— Она вдруг побелела и кинулась к дверям… я подхватился за ней, схватил за плечо… а она ударила меня ножом… мы упали… покатились… опрокинули стол…
— Тише…
— И она ударила еще раз… я уже не чувствую ног, Рург…
— Ты выживешь. Потерял многовато крови, но ты и не через такое проходил, Нимрод. Ты справишься.
— Трорн…
— Что?
— Она что-то кричала… про Ямы… и про Трорн…
— Хребет Трорна?
— Да…
— Что она кричала, Нимрод?
— Я…
— Нимрод?
— Я думал она любила меня… думал меня хоть кто-то в этой проклятой жизни полюбил… но…
— Это была не она, Нимрод! — я наклонился к умирающему, крича ему в будто оседающее лицо — Не она! Кхтун овладел ею!
— Никчемная жизнь… никому не сгодившегося…
— Нимрод! Она любила тебя!
— Рург… Рург… возьми меня за руку…
Схватив его мокрую руку, я крепче сжал пальцы:
— Она любила тебя, Нимрод! Любила! Очень любила!
— Любила… — слабо улыбнулся Ворон и медленно опустил голову на пол — Любила меня…
Еще через мгновение он умер. А я остался сидеть рядом с ними на покрытом осколками полу, глядя на угасающую лампу. Вспышка… вздрагивающий огонек набирает силу и… окончательно потух, погружая комнату в кромешную тьму…
Конец первой части.
Часть вторая
Глава 1
Тюрьма Буллерейла являлась живым и печальным доказательством старческих брюзжаний о том, что в прежние времена все было иначе. Люди были добрее, щедрее и куда менее склонны к совершению греховных деяний. И с ними было трудно спорить. Прежде и одного подвала было достаточно для размещения городских преступников всех мастей, а теперь же едва-едва хватало недавно выстроенной каменной длинной постройки с двадцатью тюремными камерами, двумя тесными пыточными комнатами и экзекуционного дворика окруженного высокими каменными стенами. А ведь городок не то чтобы сильно разросся за последние годы — если опять же верить слова седых как лунь стариков с их высокими посохами.
Место казни скрывалось от посторонних глаз далеко не везде. Живы еще были порой крайне причудливые и порой никому кроме одного старого племени неизвестные традиции по наказанию совершивших преступление. Но традиции эти исчезали. Сестры Светлой Лоссы из года в год настойчиво повторяли одно и то же, говоря, что даже лицезрение чужих мук приравнивается к греху требующему очищения. При этом не уточнялось считается ли за грех случайно брошенный взгляд и потому, дабы избежать даже малейшего шанса на подобное согрешение, места казни начали ограждаться высокими стенами, что не только скрывали от чужих глаз происходящее в них, но и надежно гасили перепуганные вопли не желающих умирать преступников. Понятно, что стенами не приглушить вопли пытаемых, но для этого имелись безоконные пыточные с толстыми стенами и плотно прикрывающимися дверьми. Ничто не смущает умы и души горожан. А палачу приходится исходить потом в душных казематах…
Хорошо, что меня толкнули в обычную камеру, где кроме меня уже томилось двое и где над заполненным соломой углом имелось зарешеченное небольшое оконце. Ступив внутрь, я повернулся к молодому безусому стражу и поднял связанные руки:
— Развяжи.
— Пусть собратья твои по греху развязывают! — ответил страж, но внушительно не получилось по причине сорвавшегося в самый неподходящий миг голоса. Побурев, страж хлопнул решеткой, лязгнул замком и поспешно удалился, стараясь держать спину как можно прямее. Второй стражник, постарше и смутно мне знакомый, смерил меня долгим задумчивым взглядом, но явно не преуспел в воспоминаниях и, опустив алебарду, тоже ушел.
— Давай развяжем, братишка — хрипло позвал меня уже немолодой заключенный из угла, неспешно поднимаясь — Убил? Других в эту камеру не бросят.
Окинув взглядом прекрасно знакомые мне стены, сложенные из лишь слегка отесанного серого камня, покрытого многочисленными надписями и знаками, я спокойно ответил:
— Верно… других в эту камеру не бросят.
В руке шагнувшего ко мне мужика с седой щетиной, что вот-вот грозила стать бородой, мелькнул небольшой нож с лезвием в палец длиной. Ловко двинув запястьем, он одним движением разрезал стягивающую мои запястья веревку.
— А чего не в кандалах? — поинтересовался продолжающий полулежать второй.
— Так уж у них вышло — пожал я плечами, осторожно разминая затекшие запястья и вглядываясь в двух обитателей камеры.
Все они выглядели спокойными. Но… я уже видел в них ту самую особую и так хорошо мне знакомую надломленность смертников. Они уже умерли несколько раз — мысленно. Сами себя отвели в разуме в пыточную, подвергнув себя мучениям, а затем, подталкивая себя суровыми тычками, повели спотыкающихся на казнь и дождались, когда на их шеи опустится топор палача. И уже не раз они задались тем вопросом, коим мы все хоть раз да задавались — что же ждет нас после смерти? И если обычно мы быстро забываем об этом вопросе, ведь смерть еще так далека, то тем, кто сидит в камере приговоренных и ждет своего последнего часа, от этого вопроса отмахнуться куда тяжелей…
— Кого убил-то? — продолжал расспрашивать седой, столь же неспешно возвращаясь в устланный соломой угол — Мы ведь слышали — ты собрат наш…
— Ты рубаху его не видишь что ли? От крови колом стоит… весь улился… не иначе глотку перехватил кому-то. Тут его и взяли.
— Да вижу… Одного ли убил? — жадно спросил тот, что помоложе — Мужика спровадил в могилу какого? Или на бабу нож поднял?
— Многих убил — ответил я, оставаясь у двери — Очень многих… и женщин и мужчин.
Услышав мои слова, они насторожились. Замерли. Каким-то обостренным внутренним чутьем обреченных на смерть поняли, что я говорю чистую правду о многих убитых. И почти догадались… но отмели эту догадку как невозможную. Ведь что делать в камере смерти залитому кровью законному убийце?
— На дорогах промышлял? — седой подумал, что разгадал эту загадку и на его сжавшихся было тревожно губах опять появилась расслабленная улыбка — Богатых путников резал?