Руслан Михайлов – Беседы палача и сильги (страница 18)

— Да — подтвердил я, делая шаг к двери — Мы грызли их с хрустом! Куда там белкам с их желудями! И щедро одаривали своей добычей опоздавших и приболевших друзей.

— Твой друг Киврил наслаждался леденцами, как и вы?

— Конечно! Он говорил… — запнувшись, я замолк, замерев у двери, как недавно замер Нимрод — Если подумать… я всегда приносил ему хотя бы десяток желтых или синих леденцов… но он всегда отказывался, говоря, что съел их уже столько, что у него разболелись зубы и живот. Его родители смеялись и подтверждали… Проклятье… я будто в ином мире оказался… в темном мире странностей и лжи…

— Добро пожаловать в мой мир, палач Рург — усмехнулась сильга.

— А ты не любишь леденцы?

— Люблю — на ее губы вернулась улыбка — Хотя не могу сказать, что они доставались мне частенько. Мы входим?

Вместо ответа я потянул дверь на себя, и она со скрипом поддалась. По лицу прошелся язык холодного затхлого воздуха, а в ноздри толкнулась тяжелая волна сладковатой трупной вони. Этот запах ни с чем не спутать…

— Хоронили недавно — заметил я.

— Брось факел внутрь и отступи — попросила сильга, продолжая стоять на месте.

— Зачем?

— Порой мертвые тела выделяют особый газ…. Горючий газ.

— Как в глубоких рудниках? — отодвинувшись от входа, я швырнул факел и он, прочертив пологую дугу, упал между двумя лужами и зашипел — Не думаю, что здесь возможно наткнуться на подобное. Хотя я слышал о ужасных огненных потоках, что сжигали несчастных заживо.

— Не особо верю, что этой вони могло скопиться слишком много, но она ядовита. И если пламя изменит цвет…

— Нимрод оповестил бы о таком — возразил я, не сводя глаз с рвущегося вверх шипящего пламени.

— Оповестил бы — согласилась девушка и, шагнув вперед, приняла странную боевую стойку, выставив перед собой меч, а руку с факелом отведя чуть в сторону, но так, что его свет попадал на медленно покачивающийся и поворачивающийся клинок — Но он мог забыть… или нечто темное в его истерзанном атаками кхтуна разуме могло намеренно промолчать… Подобным бедолагам нельзя верить, Рург.

— Да уж — проворчал я, стоя на пороге и глядя на ползающие по мокрым каменным стенам разноцветные световые зайчики — Ну и поездочка у нас получилась… Признаюсь чистосердечно — подобного никак не ожидал. Думал, что мы преспокойно доберемся до Буллерейла, где и распрощаемся навеки, успев обогатить друг друга несколькими рассказанными по пути бывальщинами. А тут такое…

— Ты не рад? — поинтересовалась сильга, выпрямляясь и делая шаг ко мне. Она протянула руку, я взял ее факел и удивленно моргнул, когда она провела освободившейся рукой по клинку от гарды к наконечнику, одновременно с этим нажимая большим пальцем другой руки на рукоять. Что-то тихо зашипело, скользящая по клинку ладонь сильги намокла, по металлу заскользили частые красноватые капли.

— Что это?

— Особое средство — пожала плечами девушка и потянулась мокрой рукой к моему лицу.

Я невольно отступил на шаг, насторожено взглянул на ее мокрые пальцы.

— Для чего? И как эта жидкость вышла из рукояти?

— В рукояти меча скрывается механизм, придуманный нашими сестрами многие века назад — спокойно пояснила Анутта — Он разбрызгивает на клинок тинлросу.

— Яд?

— Яд. Но не для нас. И ты уже пробовал тинлросу и не раз, если ел в детстве красные фруктовые леденцы. Правда там ее совсем мало, а на моих пальцах ее побольше. Чуть присядь и запрокинь голову, палач. И позволь мне закапать тинлросу тебе в глаза. Я бы воспользовалась бутылочкой, но она осталась в седельной сумке.

Я медлил и зеленые глаза сильги сверкнули злостью:

— Или уходи, палач! Я чувствую зло в этом склепе и не могу слишком долго медлить на пороге. Решай! Остаешься или уходишь?

Не знаю как, но я понял, что если сейчас развернусь и вернусь к лошадям, то это будет последний вечер, что мы проведем месте. К полуночи мы доберемся до Буллерейла и там расстанемся навсегда — как я и планировал с самого начала. К чему мне путешествовать с бродячей тощей зеленоглазой кошкой?

Тяжело вздохнув, я опустился на одно колено и запрокинул голову. Над моим лицом нависла рука, тонкие пальцы вздрогнули, с их кончиков сорвались тяжелые капли, и я заморгал, ощущая, как по глазам растекается что-то льдистое и не слишком приятное. Проморгавшись, я поднялся и изумленно вытаращился на ладони Анутты, что умело закапывала себе глаза. На каждом пальце ее рук и на запястьях появились отчетливо видимые даже в сумраке зеленоватые рисунки. Тонкие замысловато переплетенные нити, что смешивались в странные клубки и сливались на запястьях в два цветочных бутона, одновременно напоминающих искусно нарисованные солнца с толстыми угловатыми лучами. От солнц тянулись пучки нитей, что уходили куда-то к локтям, скрываясь под рукавами кожаной куртки.

— Что за…

— Тинлроса позволяет увидеть кое-что из запретного — тихо молвила сильга, часто моргая. По ее щекам скатились красноватые слезинки — По-настоящему страшного и сильного не увидеть, а вот всякую мелочь разглядеть можно. Возьми вот это… — она нащупала что-то за спиной и вложила мне в руку рукоять небольшого ножа.

— Я про твои руки…

— Плетения сильги… их накалывают начиная с первого дня после прибытия послушницы в обитель… Рург… послушай…

Заглянув в ее серьезные глаза, я медленно кивнул, видя ее убийственную серьезность.

— Я вижу, что и тебя проняло увиденное. Но вижу и легкомыслие… неверие…

— Трудно поверить в небывальщину.

— Понимаю… но коли ты не отнесешься со всей серьезностью…

— Поверь мне, сильга Анутта — я мало к чему отношусь с легкомыслием. Я палач.

— Хорошо… тинлороса не будет действовать долго, поэтому медлить нельзя. Я вхожу первой. Ты идешь за мной и держишь поднятый факел. Справишься?

— Звучит несложно.

— Факел должен оставаться поднятым и горящим, Рург.

— Звучит несложно — повторил я, бросив взгляд на дымный источник света.

— Нет времени пояснять, но я отвечу на твои вопросы позже — если ты захочешь спрашивать.

— Я готов.

Вглядевшись мне в глаза, девушка кивнула и, выставив перед собой меч:

— Открой же дверь, палач Рург. Мы входим…

Я толкнул успевшую прикрыться дверь и чуть посторонился, придерживая створку. Мой меч оставался в ножнах, а мой взгляд уже успел обшарить видимую в зыбком свете факелов часть пещеры. Тут нет никого. Во всяком случае никого живого. Я вижу грубо стесанный камень, что тянется извилистой тропкой под низковатым пещерным сводом. В пяти шагах от двери, по обе стороны от выложенной мелкими округлыми камнями тропки, расположились первые могилы. С отрывистых слов Нимрода мы уже знали, что по большей части здешние захоронения представляли собой жалкие подобия настоящей доброй могилы. Чаще всего одноглазый безносый отшельник загодя выбивал в мягком здешнем камне неглубокое ложе, куда и укладывались затем красные от крови нераскрытые рогожные мешки, перевязанные старыми веревками. Столь же жалкое подобие погребального савана, как и сами могилы. Следом тела заливались полужидкой грязью, кою Нимрод черпал прямо перед пещерой. И наконец сверху укладывались крупные и мелкие камни. Он обронил, что занимался этим понемногу, но почти каждый день. И сейчас, медленно шагая за почти крадущейся сильгой, разглядывая сие скорбное место, я понимал, что Нимрод Ворон сильно преуменьшил свои заслуги…

— И это все он?! — не скрывая изумления, пробормотала Анутта, замирая на мгновение и глядя на высокую каменную насыпь, где каждый камень был подогнан к другому так плотно, что и щели не найти — Да он проводил здесь дни напролет!

— Да — подтвердил я, медленно поводя головой — Похоже, что он чуть ли не жил здесь…

Чем дальше мы продвигались от входа, тем отчетливее понимали, что Нимрод потратил немыслимые силы и уйму дней на то, чтобы навести здесь такую частоту и… красоту, как, наверное, ему казалось. Подогнанные друг к другу камни, стесанная тропа, правильно расположенные могильные насыпи, выровненные кое-где стены, заложенные битым камнем трещины в полу и стенах. Убрать отсюда разливы луж и потеки грязи… и получится почти храм. Вот только храм какому божеству? В таких местах не станут славить Светлую Лоссу… А для огненной бездны Раффадулла слишком уж тут холодно и мокро…

— А я еще удивлялась и сомневалась…

— Удивлялась чему?

— Как спрятавшийся в мертвом теле кхтун сумел докричаться до живущего поодаль в лесу отшельника? Обычный кхтун медлителен… он чем-то схож с гонимым ветром невидимым облачком и ему не поспеть за быстро шагающим взрослым.

— Правда?

— Правда что?

— Про медлительность кхтуна?

— Я бы не стала лгать, палач. О таком не лгут.

— Тогда мне стала ясна старая поговорка… — тихо усмехнулся я, подбирая шипящий в луже первый факел, продолжая держать другой высоко поднятым — Силки кхтуна на ленивых поставлены, лапы кхтуна бездельников ловят…

— Поговорка истинна. Человек при деле головой и телом занят, ему некогда бесцельно мыслью блуждать — столь же тихо проговорила сильга, медленно опуская меч к одной из насыпей, заставляя световые пятна пробежаться по мокрым камням — Человека дельного не заворожить, не заставить утро или день напролет глядеть в тускло мерцающий кусочек льда. Некогда ему сиднем на одном месте сидеть. Женщине готовить надо, за детьми приглядывать, скотину обихаживать. Мужчины на работе полевой или в мастерских спешат успеть побольше наработать. В потемках домой возвращаются, перекусят наспех — и спать до рассвета. А с утра все по новой…