Руслан Мельников – Тёмный набег (страница 56)

Острый обломок камня — влажный, скользкий, красный, исщерблённый о кость, выпал из слабых пальцев и неслышно ушёл под воду.

Величка сделала шаг назад. И ещё один. Упала навзничь. Так и осталась лежать на спине. Истерзанная, будто изжёванная зубами неведомого зверя, рука чуть подрагивала на камнях.

А кровь всё стекала. По камням — в воду.

Тёмными щупальцами кровь расплывалась в тёмной воде. Извивалась причудливыми кольцами — смыкающимися и размыкающимися. Словно живое существо, а, может, и впрямь — живое, ожившее в этих мёртвых водах, она тянулась ко дну, через которое была проведена кровавая же черта.

Кровь медленно, лениво опускалась сверху вниз. В темноту. В глубины озёрного мрака.

Факелы, разгоняющие ночь, поднимались. Снизу — из тёмного ущелья. Наверх. На плато.

Факелы спешили.

И от того, кто… от того, что поспеет первым — огонь или выплеснутая в Мёртвое озеро живая руда, зависело многое. Судьба плачущей юницы. И судьба целого обиталища. Хотя, нет. Уже — нет. Уже ничего не зависело. Потому что всё уже произошло.

Озеро, подкрашенное кровью, раскрылось прежде, чем факельные огни достигли его берегов.

Как это произошло?

Просто.

Просто вода взбурлила.

Просто из глубин, потревоженных кровью Изначальных, поднялись невидимые руки. Или клинки. Или стены. Просто озеро расступилось, разомкнулось. Разорванное, рассечённое, раздвинутое.

Просто во взбухшей и вышедшей из берегов воде появился проход. Широкий — не один десяток всадников проедет стремя в стремя, длинный — от края до края озера. Проход вниз.

Просто обрывистый, резко уходящий в подводные глубины берег обратился в крутой, не укрытый больше водой, склон.

Склон вёл на дно. Неживое, каменистое, чистое, без водорослей и тины. Там, на дне, в гигантском тёмном котле багрово поблёскивала черта. Широкая. Жирная. Толстая. Рудная черта. Та самая, проведённая в незапамятные времена истинной, неразбавленной кровью-рудой Изначальных Вершителей, на века отделившей людское обиталище от мира тёмных тварей. На века, однако не до скончания веков. Не навсегда.

Ближе к середине кровавая полоса заметно истончалась. И — уже истончённая — тянулась по дну десятка на два-три шагов. Здесь границу миров вскрывали. Однажды. Давно. Ещё при гордом дакийском царе Децибале, во времена Румейской империи.

Вскрывали, а после — латали.

На потревоженную могущественную кровь Изначальных под неизменные звуки-знаки-слова древней магической формулы ложилась не столь древняя и не столь сильная кровь их потомков.

Тогда она сделал своё дело. Заперла Проклятый Проход. Но лишь до сегодняшней ночи. Сегодня в Мёртвое озеро попала кровь потомка потомков. И над пролитой кровью вновь произнесено заклинание.

И вот…

И то, и другое — и кровь, и слово — опять рвали рудную черту в самом тонком и уязвимом её месте. Прохудившаяся, наспех закрытая граница, ощутив прикосновение ведьминой крови и ведьминых слов, поддавалась. Истончалась ещё более. И — размыкалась.

В одном месте.

В другом.

В третьем…

Куски и клочья рудной черты истаивали быстро — быстрее, чем тает упыринная плоть на солнце. Свежая кровь размывала кровь, пролитую ранее. Сказанные наново слова заглушали слова, звучавшие прежде.

В новой крови силы на это хватало. И в новых словах — тоже. Исступление Велички, спасающей от костра дочь, было достаточно сильным. Сильна была ненависть к преследователям. Сильна и слепа была ярость ведьмы-матери. И её надежда. И её любовь.

Сильные страсти, выплеснутые Величкой вместе с кровью и древним заклятием, несли в себе поистине сокрушительный заряд. А рудная граница, уже порушенная однажды, оказалась слишком слаба, чтобы выдержать столь мощный и яростный напор. Для разрушения преграды не требовались ни века, ни года, ни месяцы. Счёт шёл на минуты. На секунды даже.

И секунды утекали, как кровь из рассечённых жил. Граница рушилась. Поначалу маленькие, почти незаметные прорехи на сплошной багровой черте ширились, сливались одна с другой, обращались в дыры, тёмные самой ночи.

Отдельные дыры становились одной сплошной брешью.

Брешь увеличивалась в размерах.

А за заветной чертой… а под чертой — даже отсюда, с обрывистого берега видно! — что-то тёмное, клубящееся раздвигало и раздирало тонкую ткань мироздания.

Там, где зияла брешь — больше не было озёрного дна. Была темнота, озарённая багряными вспышками изламывающейся границы. Был проход, очертания и размеры которого размывал шевелящийся мрак. Проклятый Проход, полого, под небольшим уклоном уходил в… в никуда… А может, это был и не уклон вовсе. Может — подъём. А может — равнинная пустошь. Трудно, очень трудно было объяснить и понять, как происходит такое, как одно место переходит в другое и как единятся разделённые миры.

Ясно было только одно. Проход вёл под дно, за дно Мёртвого озера. В иное, в тёмное обиталище. В зловещую Шоломанарию. И чуждый мир уже тянулся оттуда к миру этому, привычному, родному. Пока ещё робко, боязливо, осторожно.

Но всё же упорно, настырно.

Тя-нул-ся.

С той стороны разверзшегося прохода тонюсенькими струйками вползала нездешняя мгла. Её сейчас было мало. Она была почти незаметна в истошно-багровом сиянии рваной рудной черты. Ей ещё потребуется время, чтобы накопиться в достаточном количестве, слиться с мёртвыми водами и обрести новую суть. Стать той самой непроницаемой мутью, почти достигающей поверхности озера, которую уже видел Всеволод. Переходным мостиком из мира в мир. Вратами, обращающимися по ночам тёмно-зелёным туманом. Отворяющими запертое и запретное.

Так всё и было. Был проход между расступившимися Мёртвыми водами. Была порушенная рудная граница. А за ней — новый проход. Новый и старый Проклятый Проход.

И был путь. Туда. На ту сторону. В Шоломонарию. В тёмное обиталище. Вниз. Крутой спуск. Каменистый обрыв-берег.

Путь к спасению? Или путь к падению? Об этом трудно сказать однозначно. Об этом можно сказать по-разному. «Да» — можно сказать. «Нет» — можно сказать. Просто был путь. И юная отроковица стояла в начале этого пути. На самом краю уходящего вниз склона.

И тут же, рядом — на краю — лежала ведьма-мать. Ещё живая. Ещё истекающая кровью.

Путь… Вперёд и вниз.

Стена воды — справа. Стена воды — слева. Тогда ещё — чистой, незамутнённой воды.

— Иди — слабо шепнула Величка. — Иди туда, дочка. А я закрою за тобой воду. В эту ночь она больше не откроется. Может быть, и в следующую. И ещё через одну ночь, быть может, — тоже. Мёртвые воды не разверзнутся вновь, пока тьма Шоломонария не просочится сюда в достаточном количестве и не обретёт власть над озером. Для этого нужно время. Потом-то озеро начнёт открываться само. Каждую ночь тьма станет сливаться с тьмою. Но когда это случиться, тебя здесь не будет, а там где ты будешь, ты станешь сильнее. Гораздо сильнее. Иди…

— Вместе! — Эржебетт покачала головой. — Только вместе. С тобой.

— Нет, — Величка устало улыбнулась. — Вместе нам уже нельзя. Не получится. Я остаюсь здесь. Ты идёшь туда.

— Но почему, мама?

— Ты уже взрослая девочка. Дальше — ты сама. Тебе жить дальше. Как-нибудь, где-нибудь, чем-нибудь, кем-нибудь, — ведьма-мать говорила непонятное и пугающее. Эржебетт не понимала и пугалась. — А мне — уже не жить. Я своё отжила. Мне сейчас нужно быть здесь.

— Зачем?!

— Чтобы они ничего не заподозрили.

Они? Снизу, из-за неровного горбообразного спуска с плато, из ущелья уже доносились крики и конское ржание. В ночном воздухе слышимость хорошая, а эхо долго мечется в теснине между скал.

Факельные огни горели уже совсем близко.

— Ступай, дочка. Прощай, дочка…

Глава 49

Она толкнула Эржебетт. Лёжа, двумя ногами. Пихнула под колени.

Толчок обессиленной и обескровленной женщины вышел неожиданно сильным. Так обычно отталкивают не любимого — нелюбимого ребёнка. Или очень любимого. Когда очень нужно. Когда это жизненно необходимо. Когда всё уже решили.

За ребёнка.

Эржебетт не удержалась. Колени подломились. Земля ушла из-под ног. Оттолкнутая матерью, она кубарем покатилась вниз по каменистому склону-берегу.

Катилась долго, отшибая плечи, бока, спину, бёдра, царапая локти и ноги, сбивая в кровь пальцы. Не было никакой возможности остановить или хотя бы задержать болезненное падение. Осыпающийся мелкой галькой склон был похож на податливые края торфяной ямы. Попытки вцепиться в земную твердь не приводили ни к чему. Только приносили новую боль. А из рук летели мокрые гладкие камешки, сковырнутые пальцами.

Эржебетт скатилась на дно и оказалась, упала на рудную черту. Прямо в зияющую брешь Проклятого Прохода.

Упала, попала… На ту сторону порванной границы.

Сразу всё изменилось. Неведомым образом всё стало другим, иным. Новым.

Если смотреть с той стороны.

Граница теперь была не вверху. Верх и низ словно поменялись местами. Стали… перекошенными каким-то стали, что ли. Граница обиталищ и дно Мёртвого озера вдруг оказались не над, а под Эржебетт и перед ней. Только рудная черта была уже не разомкнутой прерванной линией, а наклонной (круто наклонной: навалиться, даже лечь на неё можно) стеной из густых кровяных разводов, как из диковинных кирпичей… Стеной, уходящей вверх и вниз, вправо и влево.

И вверху, и внизу, и по сторонам стена эта сливалась со мраком. Или с тёмными неразличимыми глазом очертаниями Проклятого Прохода.