Руслан Мельников – Тёмный набег (страница 55)

Величка подняла камень — небольшой, неказистый щербатый обломок. Поднялась сама… Ударила камнем о большой валун.

Глухой стук. Искры.

Камень в руке матери раскалывается на части. На несколько кусков с неровными острыми сколами. На пораненных пальцах выступает кровь. Но это — лишь капли. Этой крови Величке мало для задуманного. А ведь что-то задумано!

На губах ведьмы блуждает счастливая нездешняя улыбка.

Величка берёт один осколок — самый большой и острый. Приставляет к вздувшимся венам на левом запястье. Примеряется. Как ножом. Простирает руку над водой.

— Мама! — вот тут Эржебетт перестаёт молчать. Вскрикивает, прикрыв ладонями рот.

Бесстрастная белёсая луна отражалась в распахнутых глазах девушки.

Эржебетт шепчет — дрожащим голосом сквозь дрожащие пальцы на дрожащих губах:

— Ты хочешь… Ты, в самом деле, решила?.. Это?..

— Решила, — твёрдо говорит она. — Иначе — нельзя.

Величка медленно отводит руку с камнем в сторону, вверх.

— Постой! Мама! Ведь граница! И — наша кровь!

Эржебет в ужасе, в панике. Кровь Изначальных Вершителей! Которая способна взломать заветную древнюю черту!

— Я помню. Я знаю. Я всё помню и всё знаю, Эржебетт. Именно поэтому мы с тобой сейчас здесь. Больше нам некуда податься.

— Но Проклятый Проход!

— Его прокляли другие. И пусть он будет проклят для них же. А для нас… для тебя — это единственный путь к спасению, дочка.

— Тёмное обиталище! — она мотает головой. Из глаз ручьём катятся слёзы. — Я боюсь, мама! Ма-ма!

— Ох, девочка-девочка! Ещё не известно, какое из обиталищ, разделённых кровавой чертой, на самом деле темнее, и какое — страшнее. Посмотри в ущелье. Оттуда идут за нами. Несут огни. Жечь тебя и меня. А ты уже видела, как гибнут люди в огне. Видела ведь? Видела? Ви-де-ла?!

Величкой уже овладевало исступление, ведьмина истерия, противиться которой невозможно. Осколок камня дрожит в руке поднятой над другой рукой. Той, что протянута над водой.

— Проклятый Проход, мама! Шоломонария!.. — дочь кусает пальцы и губы.

— Так будет лучше, дочка. Там будет лучше. Для тебя — лучше. Лучше, чем умереть на костре, поверь. Я люблю тебя. Я жила ради тебя. И сейчас… и это… тоже — ради тебя. Я не позволю им тебя жечь!

— Ладно, пусть! Пусть будет так! Только сама не умирай! Слышишь, мама! Не уми…

— Не позволю! — Величка уже не слышала и не видела дочери. Никого, ничего она теперь не слышала и не видела. Кроме своих речей, кроме своей руки над тёмной холодной водой.

Кроме того, что было в ней. Что её переполняло.

А когда душу и разум переполняет что-то одно… так переполняет… тогда ни о чём другом думать невозможно.

Эржебетт дрожала от страха.

Величку била иная дрожь. А в глазах и голосе ведьмы — бесноватые искры и нотки. Острый камень рвался взрезать плоть и пустить кровь.

— Жечь! Не позволю! Тебя! Никому! А теперь не мешай, Эржебетт. Теперь просто отойди в сторонку и жди.

— Ма-ма!..

— Я сказала — не мешай! Всё решено. Всё предрешено. И для тебя, и для меня. И для всех остальных…

Ею, сильнейшей ведьмой округи, было решено и предрешено. Всё. Для всех.

Разное бывало раньше. Эржебетт всякой видела свою мать, но теперь даже она не узнавала Величку. Лицо ведьмы — искажено. И нет в нём больше обвораживающей колдовской красы и уверенного спокойствия. Лицо дёргается, рот скалиться. Выпученные глаза, раздутые ноздри… Лицо ведьмы — страшное, жуткое. Таким, наверное, и должно быть лицо сильной ведьмы, творящей волшбу, которая способна изменить мир.

Величка хлестнула ненавидящим взглядом по дну ущелья. По приближающимся огням.

— Да! — безумный каркающий смешок. — Раз так, то и для всех остальных — тоже! Пред-ре-ше-но!

Факелов в ущелье было много. Ненависти в сузившихся глазах с расширившимися зрачками — ещё больше. Так умеет смотреть только лютая ведьма перед лютой смертью. И загнанная мать, готовая ради спасения… ради хотя бы призрачного спасения… ради намёка на спасение родного дитя… на всё готовая…

— Пусть всё будет так, как будет. Если нельзя по-другому. Если по-другому здесь не дают, не умеют. Значит пу-у-усть!

Она нанесла первый удар. Именно — удар. Не порезала запястье — ударила с маху. Рубанула острым грязным сколом по венам. Глубоко и сильно…

Красное.

Кровь…

Сильно разбавленная веками и поколениями, но всё же несущая ещё в себе частицу былой мощи Изначальных, она брызнула, как из лопнувшего бурдюка.

Величка ударила ещё.

И — ещё раз.

И ещё.

Раз за разом, раз за разом, раз за разом…

Глава 48

Ведьма била и резала сама себя нещадно. Хрипя, смеясь и, вероятно, вовсе не чувствуя боли. Рвала каменным осколком смуглую нежную кожу запястья, податливую плоть, жилы, вены. Рубила до кости и пускала в тёмную воду свою горячую кровь.

Кровь попала в озеро. Ушла в воду.

А потом вода… Где-то там, в глубине… В самой… Эржебетт показалось, будто что-то там шевельнулось. Показалось? Шевельнулось?

А бледнеющие губы Велички уже быстро, словно опасаясь не успеть, шептали нужные слова.

— А-ун-на…

Эржебетт расслышала первые звуки древнего заклинания.

— Гу-хать-яп-паш…

И — дальше.

— Пакх-тью-эф-фос…

Потом бормотание сделалось нечётким, неразборчивым. Но Эржебетт и не пыталась больше ничего разобрать. И уж тем более — запомнить. Потрясённая, шокированная, ошарашенная, она просто смотрела. И просто слушала. Как…

Снова и снова…

Нещадно полосуя обломком камня, зажатым в правой руке, предплечье левой, Величка в исступлении выла нужные слова. Торопясь сказать всё.

А когда не стало сил выть — шептала севшим охрипшим голосом. И всё полосовала, полосовала… Стремясь нанести больше ран. Желая выпустить в мёртвые воды больше живой крови. Как можно больше.

Ведьма-мать с трудом держала на ногах слабеющее тело. Вся вода возле берега была в бурых разводах, казавшихся ночью непроглядной чернью. А Величка продолжала себя истязать. Бормотание её становилось всё менее внятным. Ведьма уже не осмысленно, будто в горячечном бреду выталкивала из глотки неведомые слова.

И даже когда слова были сказаны и повторены неоднократно, она продолжала резать себя. Молча. Прикусив губу. Прокусив губу. Насквозь. С подбородка беснующейся Велички в воду тоже капала роковая кровь Изначальных. Вместо слёз боли, страха и отчаяния.

Слёзы сейчас лила Эржебетт. Дочь, наблюдавшая за последним колдовским обрядом матери беззвучно рыдала на берегу Мёртвого озера. А на плато уже вползала огненная змея горящих факелов.

Скоро, совсем скоро саксы будут здесь. Скоро увидят, скоро услышат, скоро узнают…

Ослабевшая Величка пошатывалась.

— Ма-ма! Ма-ма! Ма-а-а-ама! — скулила Эржебетт, не отводя взгляда от её левой руки. Рука превратилась в кровавую тряпку, в ошмётки, в рваное месиво.

Текли кровь и слёзы. Кровь — в воду. Слёзы — на камни. Крови было больше. Много больше. Но поток её уже истощался. Едва-едва пульсировал. И вот…