Руслан Мельников – Тёмный набег (страница 51)

— Для неискушённого любовью.

Всеволод выругался — грязно и зло. Да, насмешка присутствовала. Беззвучная и глубоко запрятанная, но…

— Но тебе ведь было хорошо со мной, воин-чужак?

Всеволод вспомнил, как в монашеской келье она вилась перед ним, и как… И всё остальное, в общем, он вспомнил тоже. Отчётливо, ярко, будто только вчера это произошло.

— Нам обоим было хорошо, не так ли?

— Так, — вынужден был признать Всеволод.

— А стоит тебе захотеть, и это повторится, — острый красный язычок скользнул по губам Эржебетт.

Они больше не были сухими. Её губы влажно поблёскивали в трепещущем факельном свете.

— А потом повторится опять…

Глаза Эржебетт затмила влекущая поволока.

— И будет продолжаться снова и снова… Моё тело должны сжимать не деревянные тиски. Моё тело должны ласкать твои руки. Ты же помнишь моё тело. Ты же знаешь его. Ты же не можешь забыть, верно?

Каково это было — практиковать искусство соблазнения под осиновым прессом, без былой колдовской силы? Чего ей это стоило сейчас — об этом могла знать только сама Эржебетт. Но воздух вокруг, казалось, звенел и вибрировал от чувственной страсти, исходившей из недр каменной гробницы.

С трудом Всеволод всё же совладал с собой.

Поднялась и опустилась рука. Обнажённый меч звякнул о шипастую решётку над обнажённым женским телом. Резкий звук разогнал обволакивающий морок и окончательно привёл его в чувство.

— Хватит, тварь! Перестань! Или я прикончу тебя прямо сейчас.

Действительно, хватит! Снова попадать под чары он не собирался.

Губки Эржебетт скривились. Из томного взгляда ушла похоть. Невероятно, но эта нечисть-девица, замурованная в дереве, металле и камне опять улыбалась ему. Впрочем, теперь улыбка её была особенной. Усталая, чуть печальная, снисходительно-спокойная улыбка взрослой умудрённой жизнью женщины, неуместная на лице юницы.

— Тебя и других воинов, вроде тебя, ограничивают в любовных утехах. Это, конечно, важно. Это позволяет не расслабляться, это подчёркивает аскетическую суровость ратного бытия, это полезно для победы над другими воинами или существами из другого мира. Но это же делает вас бессильными…

А вот сейчас она улыбалась уже иначе. Дерзко и вызывающе. «Перед нами, — молча, одной лишь этой своей улыбкой договорила Эржебетт. — Передо мной».

Глава 44

— Лидерка, — угрюмо процедил Всеволод. — Ты — оборотень и упырь-лидерка?

— Упырь? Лидерка? — тихо переспросила она. — Нет, не то, не совсем то… Пьющая-Любящая — лучше называй меня так. Это ближе к истинному смыслу.

А ведь Бернгард его предупреждал! С самого начала предупреждал!

— Лидерка, — задумчиво повторил Всеволод. И попробовал на язык новое, незнакомое, — Пьющая-Любящая…

— Ты умён и догадлив, воин-чужак, — Эржебетт одарила его ещё одной обворожительной улыбкой. Кажется, она уже не боялась. Кажется, поняла, что нужна ему. Пока — нужна. — Ты многое знаешь и ещё больше схватываешь на лету. Однако, Пьющая-Любящая, как и оборотай — лишь часть меня.

— Вот как? — Всеволод смотрел на неё исподлобья. — А не много ли в тебе кроется всяческих частей, а? Оборотень, лидерка… Что ещё? Кто ты есть на самом деле?

Он уже спрашивал её об этом. Она ответила, что понять это будет трудно. И он вновь повторил свой вопрос. Потому что должен понять.

— Я? — ещё одна мимолётная улыбка. Затем улыбку будто стёрли с её лица.

Странное создание, неведомое исчадие тёмного обиталища с глазами цвета Мёртвого озера задумалось, будто прислушиваясь к собственным мыслям и ощущениям. Будто Эржебетт сама сейчас пыталась определить — кто же она. На самом деле — кто.

— Ну, как тебе объяснить, воин-чужак, кто я… Я — дочь сильной ведьмы вашего людского племени, а значит, тоже в чём-то ведьма. Не постигшая до конца науку ведовства, но всё же — особая ведьма.

«Ведьма? Ведьмина дочь? Бернгард говорил и об этом. Но почему — особая?!»

— Я — оборотай из племени зверолюдей, но — особый оборотай.

«Опять? Почему — особый?!»

— Я — Пьющая-Любящая, испившая второго и ставшая первой.

«Потому?.. Поэтому?..»

Но я уже ни то, ни другое, ни третье. Я — всё вместе. Я беру нужное мне от каждой своей ипостаси. Это удобно. Это позволяет сдерживать Жажду Пьющего и Голод оборотая, насыщаясь пищей людей и пищей, доступной только Пьющей-Любящей. Это помогает сохранять человеческий облик, не бояться серебра и солнечного света. А ещё — противиться послезакатному Часу Зверя. При необходимости я использую умения и знания, не доступные людям. Я могу выживать среди оборотаев, чующих во мне оборотая и среди Пьющих, не смеющих поднять руку на Пьющую-Любящую. Выживать среди людей, должна признаться, порой бывает труднее.

— Значит, ты — всё вместе? Сразу? Одновременно? — Всеволод морщил лоб и силился осмыслить услышанное.

— Мы все — одно, ибо мы — друг в друге.

Всеволод тряхнул головой. «Она — во мне, я — в ней», — так, помнится, говорила половецкая шаманка-волкодлак, пытавшаяся объяснить ему суть оборотничества. Похоже говорила… «Лучше сказать не умею», — таковы были её слова. Но…

— Но как? Как это возможно?

— Я предупреждала: тебе… даже тебе, сметливый воин-чужак, понять будет трудно. Хотя бы потому что человеку это трудно принять. Но на самом деле всё просто. Случилось так… Пьющая-Любящая испила могучего оборотая, после чего воедино смешались две сути: его способность менять обличья и её колдовская сила, необходимая для того же.

Всеволод вновь вспомнил степную шаманку-оборотня и её предсмертный рассказ.

— А я полагал, что волкодлаки ищут встречную силу, которая позволила бы им перекидываться.

— В этот же раз сила нашла оборотая, — ответила Эржебетт. — Но то было давно. А не так давно Пьющая-Любящая в оборотайском обличье пожрала юную деву, в коей зрела ещё большая сила.

— Ещё большая?

— Частичка великой древней силы. Истинной силы. Силы Первых.

— Изначальных? — ахнул Всеволод от неожиданной догадки.

Кажется, он начинал понимать. Не всё — кое-что, но начинал. Колдунья… Дочь колдуньи, убитой Бернгардом… Ведьмина дочь…

— Она… та несчастная девчонка, которую ты сожрала… она — потомок Изначальных?

— Да, — подтвердила Эржебетт. — Крывшаяся в ней сила Первых, перевешивала прочие силы. Поэтому Пьющая-Любящая стала ею, и ею осталась.

— Ею… — ошарашено повторил Всеволод.

— Юной девой-зверем, полной великой силы и ведающей искусство брать силу других.

— Пить с чужой кровью? — передёрнулся он. — Жрать с чужой плотью?

— Так тоже можно, — Эржебетт усмехнулась и поправила сама себя. — Так я тоже могу. Как Пьющие могу, как оборотаи могу. Но для меня проще и безопаснее брать чужую силу с любовью. С полнокровной плотской любовью.

Потом она добавила. Как показалось Всеволоду, — не без гордости:

— На это способна только Пьющая-Любящая.

— Почему только она?.. — вскинулся Всеволод — Почему только ты? Почему другие упыри — не умеют? Почему другим нужна кровь, а не любовь?

Губы Эржебетт презрительно скривились:

— Потому что они — не я, а я — не они. Потому что Пьящая-Любящая — высшая Пьющая. Потому что в нашем мире Пьющая-Любящая всегда стоит над простыми Пьющими.

— Над простыми? — сосредоточено повторил Всеволод.

Ах, над простыми Пьющими… Какую-то ниточку он поймал. Но пойманный кончик извивался и дёргался, норовя вырываться. Всеволод содрогнулся от новой не сформировавшейся ещё до конца, но уже леденящей душу догадки.

— Простые — просто пьют, говорила Эржебетт. — Пьют кровь, не умея взять её силу, а потому никогда не насыщаясь. К тому же они не подвластны себе. Пьющие-Исполняющие — так их ещё у нас называют. Это слуги, созданные чужой волей.

Слуги?! Чужой волей?!

Слова Эржебетт доносились до Всеволода откуда-то издалека, они теперь звучали глухо, будто проходя сквозь ватные слои. Да он и не слушал уже эту лидерку, волкодлака, ведьмину дочь из колена Изначальных и… ещё… кого-то ещё… кого-то куда более жуткого…

Оглушительно бухало сердце. Кровь боевыми барабанами стучала в висках.