Руслан Мельников – Тёмный набег (страница 32)
Рана ещё кровоточила — за упырём тянулся жирный чёрный след. Но солнце быстро обесцвечивало и стирало его. Мёртвую тварь бросили где-то за кладбищем, предоставив светилу довершать начатое.
Всеволод заглянул в осквернённую могилу. Там, на дне ямы, виднелись куски савана. Останки неведомого защитника замка лежал в земле ненамного глубже упыря.
Развороченную могилку молча прикопали заново. Поправили холмик. Снова поставили сбитую в кресты осину. Да, конечно, ненадёжная защита, но хоть что-то…
Тевтонов происшедшее, похоже, нисколько не ужаснуло и даже не взволновало особо. Не в первой, наверное, выковыривать пришлых тварей из людских могил. Орденский священник — тот, что во время ночного боя размахивал на стене крестом и предрекал нечисти гибель в геенне огненной — наскоро пробубнил молитву над потревоженным захоронением.
И — всё.
И — забыли.
И — занялись новыми покойниками.
Вырыли новые могилы.
Прочли новые молитвы.
Простых кнехтов и хоронили по-простому. Наспех, без домовин, без серебрённых лат, в грубых саванах, в неглубоких ямах. Под теми же осиновыми крестами.
Что ж, кнехты — кнехтами. Может у тевтонов, привыкших с смерти соратников, так и принято, но русские дружинники достойны иного погребения.
Всеволод настоял, чтобы его бойцов закопали поглубже. И чтобы каждого русича упокоили в боевой броне. Небось, бились-то они не хуже тевтонских рыцарей и раз уж для союзников не отведено места в замковом склепе, пусть хоть так, что ли… Серебрёный доспех худо-бедно защищавший при жизни, пусть послужит и теперь, после смерти.
И без гроба — тоже не годиться. Не собак всё ж закапывали — верных соратников.
Под неодобрительным взглядом рачительного однорукого кастеляна из ценных осиновых (осина нынче — самая ценная порода) досок русичи сбили домовины. И для своих павших, и для шекелисов.
Всеволод решил: воинов Золтана тоже надлежало схоронить с честью. Покуда есть такая возможность…
Каждый гроб снаружи обложили посеребрёнными наконечниками стрел. Над каждой крышкой зарыли обнажённое оружие погибшего. С серебряной насечкой, да остриём вверх. Если сунется тёмная тварь — пусть отведает серебра.
Вот и всё, что можно было сделать. И — прощайте, други!
Татары поступили проще. В стороне от погоста — на вершине небольшого каменистого холма кочевники сложили погребальный костёр. Запалили. И потом заунывными напевами родных степей долго провожали души павших соплеменников, отлетавшие вместе с тяжёлыми клубами густого чёрного дыма.
К вечеру управились. Все. Со всем. Удалось даже выкроить пару часов для ужина и отдыха.
После заката воды Мёртвого озера расступились снова. Опять открылся Проклятый Проход. Над безжизненным плато заклубился светящийся зеленоватый туман. А на наблюдательной площадке замкового донжона всполошно и гулко взревел сигнальный рог.
Глава 29
… Всеволод худо-бедно, а всё же привыкал и приспосабливался к новой жизни. К особой жизни, когда днём спишь. Немного. И много работаешь. А ночью — сражаешься. Ещё больше.
Эржебетт теперь не отходила от него ни на шаг. Девчонка всегда была рядом, как и положено хорошему оруженосцу, за какового её и принимали ещё тевтоны. По крайней мере, делали вид, что принимают.
Днём Эржебетт трудилась вместе со всеми, не гнушаясь самой грязной работы. Ночью — пережидала штурм, где-нибудь в укромном уголке под тем участком стены, который обороняли русичи. В сече девчонка, конечно, не участвовала, но помогала, в меру сил. Подавала стрелы, подносила огонь, воду, оттаскивала раненых. Тоже опасно, конечно, но после того визита рыцаря с серебряной водой в перчатке что-то подсказывало Всеволоду: оставлять девчонку в пустующем донжоне одну — ещё опаснее. Тайный враг он ведь завсегда страшнее явного. В общем, уж лучше так: в бою, но под присмотром.
В тевтонской кузне ему выковали новый меч взамен сломанного. Аккурат по руке — не хуже прежнего. Добрый клинок толкового мастера. И сталь хороша. И серебра на сталь положили не скупясь: воюй, русич!
Всеволод воевал…
Штурм следовал за штурмом. Таких яростных атак, как в первую ночь их пребывания в тевтонском замке, правда, пока не было. Нападения нечисти защитники замка отбивали, не впуская врага за стены. Порой — даже не поджигая рва. И потери были не столь велики.
Но люди всё-таки гибли. И ряды редели.
И всё настойчивее лезли в голову мысли: что дальше? Что будет потом, когда защитников Закатной Сторожи станет меньше, чем нужно для обороны внешних стен крепости? Отойти во внутреннюю цитадель? Хорошо, а потом? Запереться в донжоне? А после? Когда уже не хватит сил защищать главную башню замка? Куда уходить тогда? Где запираться? Откуда продолжать бой?
Наверное, такие мысли мучили не одного Всеволода.
По первому времени, в затишьях перед ночными боями и в кратких перерывах между дневными трудами, Раду, бывало, ещё вытаскивал цимбалу и пел свои песни — печальные, тоскливые, грустные. Весёлых песен в Серебряных Вратах Всеволод от молодого угра так ни разу и не услышал. А ведь хотелось! Но певец пел не то, что хотелось. То, что было вокруг, он пел. Что было на душе.
На душе было скверно. И потому надрывные песни юного шекелиса не будоражили кровь, а лишь вышибали слезу. Не из глаз даже — из самого сердца. Кровавую слезу…
Возможно, поэтому вскоре песни и вовсе перестали звучать. То ли сам так решил Раду, то ли подсказал кто, но увязанная в большую дорожную суму цимбала куда-то исчезла. Но без песен — хотя бы таких унылых и безрадостных — стало совсем невмоготу. Будто уже пал обречённый замок. Будто вымерли все защитники, а те, что бродят ещё днём и машут мечами ночью — не люди уже — а живые трупы. Лишь по ошибке живые. Ненадолго живые…
Тевтонский старец-воевода Бернгард доходчиво объяснил Всеволоду, что Ночной Рыцарь, он же Чёрный Князь, он же Чёрный Господарь, он же Шоломанар, Балавр и Эрлик-хан не перейдёт границу обиталищ, пока в окрестностях Мёртвого озера есть кому сопротивляться тёмному воинству. Но тот же мастер Бернгард сказал, что подмоги Закатной Стороже ждать больше неоткуда.
А озеро, скрывающее под толщей воды Проклятый Проход, каждую ночь извергало сотни и тысячи упырей, жаждущих крови. И конца-краю тому не видать. А ведь оборонять бесконечно нельзя никакую крепость. Даже эту, кажущуюся такой неприступной. Увы — только кажущуюся. Да и припасы у гарнизона не безграничны. Даже если удастся ещё месяц-другой успешно отбивать атаки тёмных тварей, чем защитники будут питаться, когда подчистят все кладовые и съедят собственных коней? Упырятиной, которую не способны есть даже вечно голодные волкодлаки?
С каждым сонно прожитым днём, с каждой пролетевшей в боевом угаре ночью, Всеволод всё отчётливее осознавал то, что, по большому счёту, понял с самого начала: нет выхода, нет надежды.
Да, он понял это давно, но то было отстранённое понимание. Тогда он ещё был свеж и полон боевой злости. Тогда ему достаточно было битвы с нечистью ради самой битвы. Теперь же Всеволод просто механически и бездумно выполнял однообразный ратный труд. И теперь он начинал уставать от работы, конечного результата которой не увидит уже никогда.
Потребовалось время, чтобы как следует прочувствовать и прожить понятое. Чтобы уяснить всё по-настоящему. А время шло. Горькая правда становилась всё горше. Неумолимо заполнявшая душу безысходность угнетала всё сильнее.
Они всего лишь оттягивали неизбежное. А есть ли в этом смысл?
Наверное, есть. Как и в любой отсрочке. Лишний день жизни целого обиталища — это немало. А когда дни складываются в недели, в месяцы…
И всё же от подобных размышлений всесокрушающей волной накатывали давящая, щемящая грусть, отчаяние, и особая иступленная ярость, знакомая только обречённым. А ещё — жажда битвы и смерти. Забытья в битве и в смерти. Хоть в чужой смерти, а хоть бы и в своей. Всё равно уже потому что. Бесполезно всё потому как.
Всеволод понимал: так — неправильно. Но до чего трудно было противиться грусти-печали, от которой хоть волком вой. И без разницы — на луну ли, на солнце. Вой-й-й!
А тут ещё исподволь свербила другая мыслишка. Вопрос, так и оставшийся без ответа. Неразгаданная загадка. Кем всё-таки был тот неведомый рыцарь с раствором адского камня в перчатке? Зачем приходил к Эржебетт? Ищет ли он новой встречи? Найдёт ли? И не понять, причастен ли к этой тайне тевтонский магистр? Или всё же нет? Поначалу отсутствие ответов раздражало и подстёгивало хоть к каким-то действиям и поиску злоумышленника, но со временем копившееся глухое раздражение перегорало, а безрезультатность метаний лишь множила уныния в душе.
Чтобы выбраться из вязкой, обволакивающей, отупляющей и опасной трясины безысходности, следовало что-то менять. А для этого нужно было взглянуть на происходящее особым незамутнённым взором. Требовался толчок, способный повернуть опостылевшие мысли в ином направлении и заставить, наконец, думать иначе.
Всеволод знал, где искать прояснение. По крайней мере, думал, что знает. Всё чаще и чаще он вглядывался туда, где крылся корень всех бед. В каменистые пустоши безжизненного плато, раскинувшегося за горловиной ущелья. В далёкое Мёртвое озеро, что скрывало путь в проклятую Шоломонарию. С ненавистью, с вскипающей злостью вглядывался. Но и с подспудной надеждой тоже.