Руслан Мельников – Тёмный набег (страница 23)

Ещё двоих, влезших один за другим и ловко проскользнувших под мечами, Всеволод попросту столкнул со стены. Плечом. Наплечником с серебряной насечкой. Как? Да просто!

Сначала — увернуться от удара когтистой лапы.

Потом — и-эх! — навалиться всем телом, ударить всем весом.

Толчок. Упругое сопротивление под плечом. Вскрик твари, обжёгшейся о посеребрённый доспех. Один упырь падает на другого. И оба — кувырком, за каменные зубцы.

Первый скрылся где-то в густом смрадном дыму. Второй напоролся спиной на торчащий из груды упыриных тел почерневший сук от лесины-осины.

Откуда-то сзади и слева донеслись отчаянные крики защитников крепости.

— Прорвались, — прохрипел Бернгард. — Западная стена!

Всеволод и сам видел: про-рва-лись! Там вон, на дальнем пролёте, дела обстояли совсем скверно. Нечисть перемахнула-таки и через стальные посеребрённые шипы, и через каменные зубцы. И вот… Упыри на боевых площадках, упыри в переходных галереях. Везде — упыри, упыри, упыри.

Визжат, натыкаясь на серебро, но всё равно грызут и терзают оплошавших защитников. Высасывают, испивают досуха каждого, кто попадётся. И прут дальше.

Натиск усиливался. Число прорвавшихся кровопийц множилось. Через заборало переваливали всё новые и новые белёсые фигуры.

Саксы на западной стене с боем отступали, срывались, падали на камни замкового двора. Туда же, во двор, уже устремились несколько упырей. Бледнотелые пауки с когтистыми руками спускались по кладке, даже не пытаясь пробиваться по узким проходам к лестницам. Где — спускались, а где — прыгали. На людей. На телеги и повозки, стоявшие у стен. На крыши… Впрочем, те, кто падал на крыши — быстро скатывался вниз. Не зря здесь крыши здесь кроют осиной…

Тевтоны подтянули к месту прорыва лёгкие рогатки, заготовленные как раз на такой вот случай. Осиновые заграждения ставили наглухо, в несколько рядов, поперёк галерей и переходов. Отсекали штурмующих. Старались не допустить нечисть к соседним пролётам стен и яростно отбивались из-за заострённых кольев.

Внизу, по замковому двору тоже метались кнехты с рогатками. Кнехты опрокидывали повозки и телеги, в которых днём возили дрова и падаль, нехитрыми баррикадами перекрывали наспех проходы внутри крепости, где уже вскипала отчаянная битва. Кто-то влезал на крыши, чтобы вести бой оттуда.

Тевтоны, русичи, татары и шекелисы яростно рубились с общим врагом. А враг всё сыпался с павшей западной стены. Враг быстро расползался по лабиринту замкового двора белёсой массой. Испуганно ржали и бились в конюшнях запертые лошади. Но тварей интересовали не кони — люди. Только тёплая человеческая кровушка интересна была сейчас тёмным тварям.

Это конец! — вдруг ясно и отчётливо осознал Всеволод.

Будет конец, если не…

— Ро-о-ов! — дико заорал Бернгард, — Жечь ров!

Засуетился, отдавая команды и размахивая мечом однорукий Томас.

Трое кнехтов из надвратной башни, что до сих пор почти не принимали участия в битве, а больше следили за костерком, разведённым под бойницами, подскочили, как ужаленные.

Ага… В руках у каждого по большому заряженному арбалету.

У четвёртого — горшок, из которого торчат толстые концы неоперённых стрел. Немного — с полдюжины. Кнехт с горшком вытаскивает ровно половину.

Раз, два, три…

И вот — извлечённые из сосуда стрелы уже покоятся на арбалетных ложах, на натянутых тетивах, в специальных зажимах. Все три стрелы лишены не только оперения, но и стального наконечника. Вместо острия на каждой — толстенный, этак, с хороший кулачище, и длинный, на добрых две трети древка, моток пакли.

Нет, это не простые зажигалки, которыми защитники крепости расстреливали издали приближающегося противника. Такая стрела больше походила на факел. Да, факел и есть! И самострел тоже, видать, предназначен не для боя, а для того, чтоб закинуть факел в ров и вогнать поглубже в ворох хвороста и дров.

Пакля на наконечнике — маслянисто поблёскивает вязкой тёмной жижей. Пакля пропитана так, что аж сочится. Масло и алхимическое огненное зелье — вперемешку. Густые капли цвета упыриной крови ляпаются на камень.

Поднеси огонь — и пыхнёт сразу. И гореть будет жарко. И не погаснет долго.

Четвёртый, не обременённый тяжестью самострела, кнехт уже отставил горшок, подпалил стрелы-факелы и отступает в сторону.

Арбалетчики взваливают тяжёлое оружие на широкие уступы-подставки между каменными зубцами. Справа стрелков прикрывают Томас — однорукий кастелян орудует мечом с потрясающей ловкостью. Слева — Конрад, тоже являвшийся мечником не из последних. Четвёртый кнехт из поджигательной команды подхватывает копьё, занимает позицию возле Томаса.

И Бернгард — там же. Да и сам Всеволод неподалёку от Конрада выкручивает клинками смертоносную мельницу.

Как обстоят дела на правом фланге — не видать, а здесь, слева…

Вжик! Вжик! Два взмаха двумя руками, двумя мечами. Катится, брызгая чёрным, голова с оскаленной пастью, летит, шевеля в воздухе когтями-кинжалами, отсечённая рука.

Конрад тоже срубил одну тварь, попытался принял на щит и столкнуть со стены вторую. Ан, не вышло. Упырь вцепился в треугольный щит мёртвой хваткой. Вереща от боли, вогнал когти в дерево с серебряными нашлёпками, повис всем телом — не стряхнуть — а клыкастой пастью уже тянется за щит. Пока тевтон, глухо рыча из-под шлема, сколупывал клинком настырную нечисть, вышла заминка.

Всеволод из-за вертящегося Конрада тоже не заметил, как…

Эх, не уследили!

Одна когтистая лапа цапнула-таки снизу крайний слева самострел, вторая — подцепила под серебрёный шлем стрелка, так и не выпустившего оружие. Стрела-факел выпала из зажимов арбалетного ложа, прежде чем щёлкнула тетива. Когтистые лапы выдернули орущего стрелка за стену до того, как Всеволод и Конрад успели на помощь.

Но два других арбалета всё же выстрелили. Всадили пару горящих факелы в трескучий завал во рву. Видимо, это был сигнал: со стен и башен вниз тоже полетели зажигательные стрелы. Не в упырей — в ров, в хворост, щедро политый горючей смесью.

Палили рукотворный бурелом отовсюду сразу, с разных концов.

И — подпалили!

И — занялось! И побежали по рву весёлые огоньки.

Поначалу слабые, дымные, едва заметные, они быстро крепли, грозя вскоре обратиться бушующий пожаром.

Пламя разгоралось!

Вот жгучие языки пробуют на вкус мёртвых тварей, пронзённых стрелами и валяющихся в охапках хвороста. Вот — хватают за ноги перебирающихся с той стороны упырей. А вот уже и весь ров пылает вовсю.

Вверх — выше стен, к самому небу — взметаются снопы искр, чёрной вьюжкой-метелицей поднимается горячий пепел и густой тяжёлый дым. С треском проседает сгорающий хворост, рушатся обложенные сухими ветками дровяные шалашики, колодцы и поленицы. Объятые пламенем брёвна хрустко вминают полыхающую растопку, и тоже уходят вниз, ворочая боками с обугленной корой.

Да, костерок во рву был выложен с умом: осевшие угли, отделённые к тому же от замка валом, не раскалят, не попортят каменного основания стен, не повредят крепости. Весь жар изо рва пойдёт вверх. И это хорошо, это разумно. Раскалённые уголья — не текучий греческий огонь, что горит быстро и сильно, опаляет и жжёт всё на своём пути, но большого жара не даёт. А вот от раскалённых угольев и каменная кладка потрескаться может.

Пламя металось и ревело — и во рву, и надо рвом. Будто сама земля разверзлась над преисподней. Мёртвые бледные тела и живые кровопийцы, не успевшие вовремя выпрыгнуть из хрусткой огненной ловушки скатывались в огненный провал, корчились в пекле, вспыхивали, раздувались, взрывались фонтанами чёрных брызг, обугливаясь буквально на глазах.

Глава 21

— Из адовой бездны вы народились, и в Геенне огненной сгинете! Аминь! — послышалось где-то рядом — громогласное, яростное, истовое…

Всеволод в изумлении оглянулся. На стене стоял орденский священник в чёрной рясе и белом плаще, без меча, но с огромным крестом в руках. Вроде бы, тот самый клирик, что после дневной вылазки принял вместе с лекарем-алхимиком тяжело раненного рыцаря. Что ж, вовремя появился, святой отец. И слова сказаны к месту…

— Аминь!

— Аминь!

— Аминь!

Тевтоны, вдохновившись, вдруг затянули незнакомую Всеволоду песнь — долгую, монотонную торжественно-унылую. Какой-то латинянский церковный гимн… Мощный басовитый мотив пробивался сквозь пронзительные крики умирающих и сквозь вой упырей.

Орденские братья пели на стенах и под стенами — в замковом дворе, где тоже кипела сеча и лютовала смерть. Песнопение не мешало тевтонам сражаться — скорее, наоборот. Крестоносцы разили нечисть и гибли сами, не переставая петь псалмы.

Русичи, татары и шекелисы рубились молча.

А снаружи…

Всеволод выглянул из бойницы. Лицо обдало потоком горячего воздуха: жар ощущался даже здесь, наверху, на изрядном удалении от огненного кольца, обвившего крепость. А что же тогда творится там, возле рва? А во рву?!

Творилось…

Что-то…

Языки пламени будто огненным ножом распороли тёмное воинство. Отрезали изрядный его кус, пробившийся к замку. А остальное… остальные… Невыносимый жар жёг и оттеснял оставшихся на той стороне упырей обратно к частоколу. Пылающий ров не позволял врагу навалиться всей массой — как кровопийцы делали до сих пор.

Огонь давал защитникам время, дарил шанс.

Но беда была в том, что на эту сторону рва уже прорвалось слишком много нечисти.