Руслан Мельников – Князь-волхв. Тропа колдунов. Алмазный трон (сборник) (страница 30)
Ищерский князь окинул степняка тяжелым взглядом. Понял ли Угрим сказанное по-татарски, нет ли? Скорее всего, нет. Хотя, как знать… Тимофей никогда не ведал, где пределы понимания проницательного князя-волхва.
Угрим, не удостоив Бельгутая ответным словом, повернулся к Тимофею.
– Так, говоришь, это ханский посол?
– Он самый, – кивнул Тимофей. – Хан направил его к Феодорлиху, а теперь…
– Теперь он останется здесь, – перебил Угрим. – В качестве гостя…
– Это добыча хана! – не унимался Бельгутай. С саблей наголо нойон подступал к ним. И к суме черного бесермена.
– Или в качестве пленника, – весомо, спокойно и холодно добавил Угрим.
– Но, княже!.. – Тимофей растерянно посмотрел на Угрима. – Негоже это удерживать силой чужих послов.
– Он многое видел, и многое знает, Тимофей. Его отпускать нельзя. Сейчас, во всяком случае.
– Но ведь хан вроде как наш союзник… – вновь осмелился вставить слово Тимофей.
– И я хочу, чтобы он оставался союзником впредь, – отрезал князь-волхв. – Столько времени, сколько это нужно. Объясни послу, что у него нет выбора. Если будет противиться – умрет.
– Но…
– Не спорь! – гневно сверкнул очами Угрим. – Не иди против княжьей воли!
Тимофей вздохнул. Негромко, отведя глаза в сторону, произнес по-татарски:
– Бельгутай, тебе придется задержаться.
Добавил поспешно, словно оправдываясь:
– Князь приказал.
Узкие глаза степняка вовсе превратились в злые щелки, ноздри, наоборот, гневливо расширились.
– Бельгутай, мне самому все это не по нраву, но князь…
– Я не подчиняюсь приказам твоего коназа-шамана, Тумфи! – вскинул голову нойон. – Я не подчиняюсь прочим урусским коназам. Я посол Великого хана и выполняю только его волю. Я должен вернуться в ставку Огадая. И я отвезу ему это.
Изогнутый клинок указал на прозрачный кристалл с костлявой рукой.
– Пусть твой коназ отдаст Черную Кость, и Великий хан щедро его возблагодарит.
– Дурень! – качнул головой Тимофей. – Князь сейчас в своей вотчине и в своем праве. Если он сам не сочтет нужным, то ничего никому отдавать не станет. И тебя отсюда никто против его воли не выпустит. Живым – так точно.
– Тогда я убью твоего коназа, Тумфи!
Угрим лишь усмехнулся, когда кривая полоска заточенной сабли дернулась в его сторону.
– Не глупи, Бельгутай, – нахмурился Тимофей.
Бесерменская сума с яйцом-самоцветом вновь полетела наземь. Обнажив меч, Тимофей встал между послом и князем.
– Живота лишиться хочешь? Или в камень обратиться, как этот вот…
Тимофей скользнул взглядом по полонянину, закованному в каменный панцирь. Бельгутай ничем не выказал страха. Нойон был не робкого десятка и, похоже, всерьез собрался биться с колдуном.
– Если мне суждено погибнуть сразу – хан отомстит! – прохрипел степняк по-татарски. – Если меня сгноят здесь – хан отомстит!
Что верно, то верно. Степняки люто мстят за своих. Тимофей покосился на князя, однако Бельгутай не дал ему сказать. Бельгутая несло, в раскосых глазах полыхала ярость.
– Никто не смеет поднимать руку на обладателя ханской пайзцы, – посол благоговейно тронул продолговатую золотую пластину на шее, – ибо дерзновенная рука будет отсечена по самую голову! Если твой горбатый коназ, Тумфи, самонадеян и глуп настолько, что не понимает таких простых вещей, пусть готовится к худшему. Скажи ему: тумены Огадая вытопчут ищерскую землю, сотрут с лица земли его жалкий городишко, сроют до основания стены, обвалят эти подземелья, а его самого сварят заживо в кипящем масле. С тобой вместе сварят, Тумфи, если ты не сможешь образумить своего коназа.
Татарин умолк, переводя дух.
– Что, Тимофей, шибко бранится, да? – скривил губы Угрим.
– Местью пугает, – хмуро, без тени улыбки, ответил Тимофей. Нечему тут было улыбаться. – Говорит, что хан…
– Чепуха! Ничего нам Огадай не сделает, – отмахнулся Угрим.
По мнению Тимофея – слишком уж легкомысленно.
– Княже, вообще-то вредить ханскому послу с охранной пайзцой, это как с огнем играть. Беда будет.
Угрим оскалил крупные зубы:
– Не будет. Татарин надеется на связь со своим шаманом, только пустая это надежда. Когда порвался темный путь, по которому вы сбежали от латинян, вместе с ним порвались колдовские связи и раскололись наложенные на вас магические щиты. Ханский посол больше не несет на себе чужого волховства. Как и ваш пленник. Как и ты сам. На тебе теперь тоже нет моей защиты. Объясни это послу. Скажи, что помощи ему ждать неоткуда.
Бельгутай выслушал Тимофея с недоверием и сабли не убрал.
– Даже если твой коназ говорит правду, Тумфи, это ничего не меняет. Гнев Великого хана будет страшен, вне зависимости от того, когда откроется истина и наступит время кары – через неделю, месяц или год.
– О какой каре ты говоришь? – вздохнул Тимофей. – Пойми: Огадай никогда не узнает, где и почему ты сложил свою дурную голову. Хан будет мстить латинянам, а не нам. Ты погибнешь напрасно. Твоя смерть никому не принесет пользы. Так что лучше спрячь сабельку.
Напряженная пауза тянулась секунду, вторую, третью…
На миг Тимофею показалось, будто степняк готов согласиться, смириться и отступить. Но так только показалось. И только на миг. Ханский посланец лишь пустил пыль в глаза обманной покорностью. Склонившаяся было сабля вдруг ударила снизу. Со звоном оттолкнула прямой клинок, преграждавший путь к князю.
Рубить Тимофея Бельгутай, правда, не стал. Просто отпихнул широким изогнутым наплечником. Шагнул в обход… Ловко проскользнул между Тимофеем и стеной подземелья. Потом – стремительный рывок к Угриму. Бельгутай скакнул вправо-влево, стараясь запутать противника, не дать припечатать себя сверху каменным столбом, как это случилось с черным бесерменом, и, по возможности, уйти от другого Угримова колдовства. Тимофей бросился следом, но поздно.
Снова в вытянутой руке нойона кривой молнией блеснула востроносая сабля. Таким клинком можно было не только рубить, но и колоть. И сейчас Бельгутай наносил именно колющий удар, стремясь поскорее достать жертву. Заточенное острие целило в сгорбленную фигуру князя, не защищенного ни доспехом, ни хотя бы легкой кольчужкой.
Еще миг – и татарский клинок пропорет княжеский кафтан и то, что под ним.
И ведь пропорол бы, стой перед Бельгутаем обычный человек. Но князь-волхв не был обычным противником.
Угрим не отступил и не отпрянул назад. Он просто исчез с одного места и появился в другом – в доброй полудюжине шагов. Не изменив позы, не шевельнувшись. И только колыхание опадающего плаща свидетельствовало о том, что движение все же было. Молниеносное, неуловимое глазом. Как такое произошло, какое заклинание использовал Угрим, Тимофей не знал. Ему лишь почудилось, будто князю помогла сама земля, вернее, земляной пол подземелья. Пятачок, на котором стоял Угрим, раздвинув твердь позади, в мгновение ока вынес князя из-под опасного удара.
– Х-х-у! – коротко выдохнул Бельгутай.
Сабля проткнула воздух. Степняк замер в недоумении. Вытянутая рука, выброшенный в смертоносном выпаде кривой клинок…
А в следующий миг последовал ответный удар.
Угрим, шепнув что-то краткое и невнятное, быстро свел и тут же развел руки. Хлопка при этом слышно не было. Было слышно другое.
Треск. Испуганное ржание степной лошадки под невысокими сводами.
На этот раз каменный зуб, нет – сразу два зуба выдвинулись не из сводчатого потолка, а из стен подземелья. Массивные, неровные, тупые, они устремились навстречу друг другу, словно две горизонтально подвешенные колонны. Словно два тарана, одновременно ударившие с разных сторон. Сомкнулись на неуловимую долю секунды. Грохнули один о другой перед лицом Бельгутая. Схлопнулись, срослись, соединились. Поймав, сдавив и вобрав в себя выставленный вперед изогнутый клинок.
Камень глухо и сухо стукнул о камень. Звонко и жалобно пропела боевая сталь, зажатая между провернувшимися валунами. Искры, дымок…
Каменные зубья разошлись с той же скоростью, с какой выдвинулись из стен. Вросли обратно в кладку. Исчезли, будто не было их и в помине. Только звякнула об пол искореженная, изломанная, выщербленная и пожеванная полоска металла. Татарская сабля переломилась над самым эфесом. В кулаке Бельгутая осталась лишь бесполезная рукоять.
Степняк зло ощерился. В узких щелочках глаз все еще полыхало пламя. Бельгутай покосился на перепуганную, забившуюся в угол лошадку. На лук в саадаке, притороченном к седлу, на колчан со стрелами…
– Тимофей, скажи послу, что в следующий раз камень может раздавить и его, – повелел Угрим.
Тимофей перевел слова князя.
Бельгутай медленно и аккуратно, словно подношение степняцкому божку, положил на земляной пол сабельную рукоять.
Тимофей облегченно вздохнул, бросил меч в ножны.
И опять татарин обвел его вокруг пальца! Резко распрямившись, нойон рванул из-за голенища нож-хутуг. Тимофей запоздало попытался остановить неугомонного степняка. Куда там! Руки схватили пустоту.
Бельгутай вновь атаковал князя. Шаг, другой. Разбег. Прыжок. Дикий звериный взвизг. Кривой засапожник, занесенный над головой Угрима…