Руслан Козлов – Остров Буян (страница 14)
– Когда приезжают твои родители?
– Послезавтра… Хочешь еще покурить?
– А у тебя есть?
– Да нет. Просто закурить. Сигарету.
– Не хочу.
– Сладенький…
– Что?
– А у тебя был кто-нибудь?
– Да. Давно.
– Расскажи.
– Зачем?
– Расскажи, я хочу.
– Ты будешь ревновать.
– Что ты, я совсем не ревнивая! Расскажи!
– Она была непохожа на тебя.
– Брюнетка?
– Что?.. Нет. Не в том дело. Просто другая.
– Она все позволяла, да?
– Я же говорил: будешь ревновать.
– Нет-нет-нет! Рассказывай!
– Что рассказывать?
– Ну, не знаю… Как вы познакомились?
– На крыше.
– Где-е-е?! Как интересно! И что потом?
– Ничего. Мы провели вместе всего несколько дней.
– И как у вас было?
– Что?
– Ну… в постели.
– Не было никакой «постели».
– А-а… Тогда это не считается.
– Да. Не считается.
– А почему вы расстались?
– Я ей разонравился.
– Почему?
– Потому что я был слабый и трусливый и не смог любить ее по-настоящему.
– Ты?! Нет, что ты, солнышко, ты совсем не такой! А что, по-твоему, значит «любить по-настоящему»?
– Умереть.
– Как это?
– Ну, не обязательно умереть. Но каждую минуту быть готовым умереть. Знать, что твоя жизнь больше тебе не принадлежит.
– Странно ты говоришь… Зачем ты включил свет?
– Время посмотреть – сколько там кот наплакал… А зачем ты кутаешься в простыню, едва я включаю свет?..
Бог мой! Для чего я воспроизвожу всю эту ахинею, старательно припоминая разные глупости, фальшивые вздохи, дурацкие хихиканья? Для чего я вообще опять пишу в этом дневнике, откопав его на дне чемодана? Дневник Счастливых Событий! Перечитывал его и не мог поверить, что это было со мной. Ничего не осталось – ни счастья, ни легкости, ни даже желания понять, что произошло тогда, в парке. Все перечеркнуло исчезновение Милены.
Еще недавно я думал, что рана зарубцевалась, как этот шрам от острого прута решетки. Но теперь, когда появилась Инга, понял, что тоскую по Милене ничуть не меньше.
Инга – подруга Наташи, а Наташа – девушка Кирилла. Того самого парня, который учится на психфаке и который пытался разузнать что-нибудь для меня о пропавшей Милене. Он даже ухитрился заглянуть в ее личное дело (кажется, с помощью знакомой секретарши из ректората ПГИ). Но в учетном листке Милены не оказалось ни слова о том, куда она направилась, бросив институт.
Скорее всего, она уехала к отцу. Но как его найти? Не обратишься же в министерство обороны: «Не подскажете, где служит генерал Платонов?» А может, он и не генерал вовсе, а, например, полковник или вообще какой-нибудь спецотдельский чин, и Милене просто неловко было это сказать, как я никому не говорил, что мой отец служил в «спецухе»…
Однажды меня как молнией шарахнуло: номер! Номер части на одеяле! Он был у меня прямо перед носом, когда мы лежали на пляже в тот жаркий, чудесный день! Может, это та самая часть, где служит ее отец! Помню, там были шестерки и девятки. Но в каком порядке?.. Балда! Я ведь записал его в дневник, повинуясь своей идиотской страсти к числам! Какое счастье, что я не выбросил, не уничтожил эти «записки сумасшедшего», а ведь как-то раз в приступе тоски собирался сжечь свой несчастный дневник на крыше – той самой, где начал его и где впервые увидел Милену!..
Вот. Электричка, тропинка, желтый купальник… А! Вот он – 8696! Такой простой! Почему я не запомнил?..
И я написал письмо.
«В/Ч 8696. Командиру части товарищу Платонову.
Уважаемый товарищ Платонов (не знаю, к сожалению, Вашего имени-отчества)! Очень прошу Вас передать это письмо Вашей дочери Милене».
В этот конверт я вложил другой, а в него – листок:
«Пожалуйста, отзовись! Не могу без тебя!»
Опуская это «надеревнюдедушке» в почтовый ящик, я понял – что чувствуют потерпевшие кораблекрушение, бросая в океан бутылку с берега необитаемого острова. Только мое положение было еще отчаяннее. Им-то все равно, кто выловит их SOS и придет на помощь, а мне нужен только один человек. Только один на всем свете! Без него я везде – в любом городе, в любой толпе – как на необитаемом острове.
Никакого ответа я, конечно, не получил. Может, части с таким номером уже не было, может, «товарищ Платонов» просто выбросил письмо, посчитав его посланием какого-то ненормального, может, оно попало все же к Милене, но я для нее больше не существовал… И потянулась моя тоскливая робинзонада, и каждый день, как топор, опускался на сердце, делая зарубку:
Я часто представлял себе, что все-таки смог как-то разыскать эту часть, и лечу туда – в далекий гарнизон, и добираюсь по степи на попутках, потом иду всю ночь, под огромными, мохнатыми звездами. И уже на рассвете тихонько стучу в окно Милены. И она, еще сонная, не говорит ни слова, только целует меня, как тогда, в темноте, у решетки. И мы бежим, бежим прочь по рассветным холмам и снова становимся друг перед другом на колени среди серебряных волн ковыля, и Милена кричит:
– Смотри! Ястреб! Розовый ястреб! И вчера – тоже! Я знала, что ты придешь. Я ждала, я звала тебя…
Еще я представлял, что брошу университет, пойду в армию и попрошусь непременно в часть генерала Платонова. И приеду туда, как простой солдат. А Милена будет работать, например, в библиотеке (есть же, наверное, в гарнизонах библиотеки), и сначала будет смотреть сквозь меня, словно не узнает. Но я на учениях попаду под шальную пулю… Нет, лучше обгорю в танке, выбивая заклинивший люк, спасая себя и экипаж. И тогда она придет ко мне в госпиталь. И потом, когда я поправлюсь, начнется наша тайная жизнь. Нет, еще раньше, еще в госпитале! А потом ее отец застанет нас вместе и застрелит меня к чертовой матери из пистолета (почему?!), и ничего ему за это не будет, кроме пожизненной ненависти Милены…
А когда я возвращался к действительности, мне было так стыдно за всю эту чушь и еще более скверно на душе.
Но еще хуже бывало после того, как я, пользуясь отсутствием сожителей, и для верности вставив в дверь табуретку, ложился на кровать, клал себе на лицо трусики Милены и, вдыхая ее запах, воображал, что меня ласкают ее руки… А потом они оказывались моими отвратительными, мокрыми руками. И скоро я уже не мог отличить ее запах от запаха моего одиночества и отчаяния.
Иногда мне снилось черное озеро. Я исступленно бежал по нему, или плыл, или даже летел над ним. Но никогда не достигал цели. Никогда!
Эти сны действовали на меня совсем плохо. Весь следующий день я лежал колодой, просто не мог подняться – так выматывало меня это бессмысленное, жадное стремление, так отравляло неутоленное желание, которое – я знаю наверняка – не сможет утолить никто, кроме Милены.
Но Милена мне не снится. Даже этого не хочет сделать для меня.
У Инги месячные. Она сама сказала, став мне от этого как-то ближе и милее.
– Сегодня давай не поедем ко мне, – говорила она извиняющимся тоном, когда мы встретились возле метро. – У меня не все в порядке.
– Родители раньше вернулись?