Руслан Карагодин – «Стадо внутри» Критика социального инстинкта и искусство быть собой (страница 3)

§ 5. Группа и девиация: трагическое противоречие (см. выше)

§ 6. Стыд как предвербальный механизм контроля

Если мы хотим понять, как архаическое ядро социализации сохраняет свою власть над человеком, мы должны обратиться к феномену, который находится на границе телесного и социального – к стыду. Стыд – это, быть может, самый примитивный и самый эффективный инструмент социального контроля. Животные его не знают; они знают страх и агрессию, но не стыд. Стыд предполагает не просто угрозу наказания, но способность видеть себя глазами другого – и находить себя недостаточным.

Стыд – это аффект, возникающий, когда реальный или воображаемый взгляд другого застаёт меня в несоответствии тому, каким я должен быть. Стыд не требует слов; достаточно взгляда, интонации, даже молчания. Тело реагирует раньше, чем сознание успевает сообразить: румянец, опускание глаз, напряжение мышц, желание исчезнуть. Это реакция, в которой биологическое и социальное слиты воедино.

Но вот что важно: стыд, в отличие от страха, не требует реальной угрозы. Достаточно возможности неодобрения. Ребёнок стыдится не только когда его наказали, но когда могли бы наказать; взрослый стыдится не только когда его осудили, но когда могли бы осудить. Стыд, таким образом, есть механизм упреждающего контроля. Он работает в отсутствие надзирателя, потому что надзиратель интериоризован. Мы стыдимся сами перед собой, даже если никто не видит. И это «стыдно» – самая эффективная из всех социальных команд, ибо она приходит не извне, а изнутри, и выглядит как собственная совесть.

Но совесть ли это? Надлежит быть строгим в различении. Совесть, в кантовском смысле, есть способность судить о соответствии поступка моральному закону, который разум даёт себе сам. Стыд же есть суждение о соответствии поступка ожиданиям других. Это две разные инстанции, и смешивать их – значит совершать ошибку, имеющую роковые последствия. Человек, у которого стыд подменил совесть, никогда не спрашивает: «правильно ли я поступаю?»; он спрашивает: «что обо мне подумают?». А это, как нетрудно заметить, есть животная ориентация на стадо, лишь прикрытая риторикой морали.

§ 7. Вина: интериоризованный суд и его двойственная роль

Стыд есть реакция на обнажение несоответствия. Вина есть реакция на нарушение нормы, причём нарушение, которое уже совершено и которое индивид вменяет себе. Вина – механизм более сложный; она предполагает не только усвоение нормы, но и способность к ретроспективному суждению о себе. В этом смысле вина, в отличие от стыда, уже требует определённого уровня рефлексии.

Однако и вина может быть интериоризована до такой степени, что перестаёт быть суждением о конкретном проступке и становится фундаментальным самоощущением – чувством, что я всегда уже виновен просто потому, что я есть. Это патологическая форма вины, которую психоанализ связывает с чрезмерно жёсткой социализацией. Человек, несущий в себе такого внутреннего судью, парализован для всякого творческого действия, ибо любое действие может быть истолковано как нарушение. Он предпочитает не действовать вовсе.

Но есть и продуктивная форма вины – та, которая возникает, когда я нарушил норму, которую сам признаю обоснованной, и это нарушение мешает мне жить, пока я не исправлю его или не искуплю. В этой форме вина может быть двигателем развития: она заставляет пересматривать свои поступки, искать компенсации, становиться лучше. Однако продуктивная вина возможна только тогда, когда норма, которую я нарушил, есть моя собственная норма, а не интроецированная извне.

В гипертрофированной социализации доминирует первый тип. Нормы не обсуждаются, они интериоризуются в раннем детстве как нечто абсолютное и не подлежащее пересмотру. Внутренний судья оказывается не моим разумом, а голосом родителей, учителей, «общественного мнения», ставшим моим. И этот судья судит не поступки, а существование. Отсюда – та тревожность, которая пронизывает современного человека, его вечная оглядка на других, его страх быть недостаточно хорошим.

§ 8. Культурная вариативность жёсткости социализации и её эволюционные последствия

Если бы механизм социализации был одинаков во всех обществах и во все времена, мы могли бы заподозрить, что он есть нечто неустранимое из человеческой природы. Однако сравнительная антропология показывает нам картину совершенно иную. Есть культуры, где социализация чрезвычайно жёстка, где отклонение от нормы карается изгнанием или даже смертью; есть культуры, где допускается значительная вариативность поведения, где ребёнку позволяют исследовать, ошибаться, быть «не таким». Корреляция между этими типами и динамикой культурного развития достаточно ясна.

Культуры с жёсткой социализацией стабильны. Они могут существовать веками, даже тысячелетиями, почти не меняясь. Их механизмы воспроизводства работают безотказно: каждое новое поколение копирует предыдущее с минимальными искажениями. Но эти культуры не развиваются. Они оказываются неспособны ответить на новые вызовы – будь то климатические изменения, вторжение извне или внутренний кризис, требующий нестандартного решения. Их эволюционная стратегия – стратегия консервации, и она работает ровно до тех пор, пока не меняются условия.

Культуры с более мягкой социализацией, напротив, менее стабильны. В них выше уровень конфликтов, больше маргиналов, больше «странных» людей, которых общество не знает, куда деть. Но именно в них возникают инновации. Именно они производят науку, искусство, новые формы социальной организации. Их эволюционная стратегия – стратегия поиска, и она связана с риском. Они могут погибнуть, если риск окажется чрезмерным, но они же – единственные, кто способен к адаптации в подлинном смысле слова, то есть к изменению своей формы в ответ на изменение среды.

Что же мы наблюдаем в обществах, называемых «современными»? Парадокс: декларируя индивидуализм и свободу, они на деле часто воспроизводят механизмы жёсткой социализации, только в более изощрённой форме. Школа, которая должна была бы учить мыслить, учит подчиняться. Корпорация, которая должна была бы использовать творческий потенциал сотрудников, требует единообразия и лояльности. Социальные сети, которые должны были бы расширить круг общения, создают механизмы мгновенного одобрения или порицания, более мощные, чем когда-либо. И над всем этим – внутренний надзиратель, который говорит: «не высовывайся».

§ 9. Сознательная десоциализация как необходимая способность

Из всего сказанного вытекает, что если вид хочет не просто сохраняться, но развиваться, он должен культивировать в своих членах способность, которую я называю сознательной десоциализацией. Это не асоциальность, не разрушение связей, но способность временно приостанавливать действие социального инстинкта ради достижения целей, которые лежат за пределами социального одобрения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.