Руслан Карагодин – «Стадо внутри» Критика социального инстинкта и искусство быть собой (страница 2)

Напротив, именно там, где человек отказывается от слепого следования, в зазоре между социальным требованием и внутренним побуждением, возникает то, что мы называем свободой и прогрессом.

Настоящее сочинение – не ниспровержение общежития, но строгое различение: что в социальном механизме служит условием сохранения, а что – тормозом развития.

Это критика – не хула, а в кантовском смысле: исследование границ и оснований.

И если оно покажет, что способность, которую мы привыкли считать высшим достижением человека (быть социально адаптированным), на деле есть лишь адаптация, доставшаяся нам от зоологической древности, а подлинно человеческое заключается в способности к временному выходу из социального, – цель будет достигнута.

Лёгкого чтения не обещаю. Тот, кто ищет подтверждения привычным мнениям, пусть отложит книгу.

Тот же, кто готов подвергнуть сомнению самое себя и спросить: не есть ли моя «человечность» просто хорошо выдрессированная стадность? – тот найдёт здесь не ответы, но путь к вопросам, без которых невозможно дальнейшее движение.

-–

Введение. О границах социального разума

Всякое наше знание начинается с опыта – в этом нет сомнения. И опыт человека с первых мгновений его бытия есть опыт социальный. Мы рождаемся в семью, врастаем в язык, усваиваем нормы, ещё не умея их критиковать. Социальное предшествует индивидуальному; оно – та первая природа, в которую мы погружены прежде всякой рефлексии. Поэтому кажется естественным заключить, что социальность есть неотъемлемое свойство человека, более того, что именно в социальности состоит его сущность.

Однако если мы присмотримся внимательнее, мы обнаружим, что социальность, данная нам в опыте, есть нечто двойственное. С одной стороны, она обеспечивает передачу языка, навыков, моральных запретов – всего того, что делает возможной историю. С другой стороны, она действует как механизм единообразия: она награждает конформизм и наказывает отклонение.

Здесь возникает вопрос: что в этом механизме есть априорное, то есть необходимое и всеобщее условие человеческого бытия, и что есть лишь эмпирическая форма, сложившаяся в определённых условиях и способная изменяться?

Мы отличаем в социализации чистое и эмпирическое. Чистое – это сама способность к усвоению норм и языка, без которой человек не мог бы стать человеком. Эмпирическое – это конкретное содержание норм, а также жёсткость их принуждения.

Наш тезис: гипертрофия эмпирического, то есть превращение социализации в абсолютный императив, подчиняющий себе не только поведение, но и мышление, есть рудимент, сохранившийся от тех времён, когда выживание индивида напрямую зависело от его интеграции в малую группу. Ныне этот рудимент действует как тормоз, ибо условия изменились, а механизм остался.

Задача первых глав – показать, как именно этот механизм работает, как он проникает в самые глубины нашего мышления и как он может быть преодолён. Мы будем двигаться от внешнего к внутреннему: от явлений социального давления к их интериоризации, а оттуда – к условиям возможности свободного мышления.

-–

Глава первая. Социализация как трансцендентальная видимость

§ 1. О первичности социального опыта и её иллюзорной очевидности

Никто не станет отрицать, что человек приходит к сознанию себя уже внутри некоторой общности. Ещё до того, как он способен сказать «я», он слышит обращения на своё имя, различает одобрение и неодобрение в интонациях взрослых. Социальное предшествует индивидуальному не только во времени, но и в порядке основания: моё «я» формируется как отражение того, как другие обращаются со мной. Это открытие – от Фихте до Мида – давно стало общим местом.

Однако из этого факта часто делают вывод, что социальность есть сущность человека, что вне социального нет человека. Вывод этот, при всей его распространённости, поспешен. Ибо если социальность есть условие возникновения индивидуального сознания, то из этого не следует, что социальность есть цель или высшее благо этого сознания. Напротив, сознание, однажды возникнув, приобретает способность к рефлексии над условиями своего возникновения, а значит, и к отстранению от них.

Мы должны, следовательно, различать два вопроса:

1. Как возможно человеческое сознание? – ответ: через интерсубъективное опосредование.

2. Как возможно человеческое развитие, выход за пределы наличного состояния? – ответ: через приостановку интерсубъективного опосредования, через временное исключение социального шума.

Здесь мы наталкиваемся на первое затруднение, которое я называю трансцендентальной видимостью социализации. Она состоит в том, что условия возникновения явления подменяются условиями его совершенствования. Мы говорим: поскольку я стал человеком через других, постольку я должен всегда ориентироваться на других. Но это «должен» есть не более чем перенос – и перенос необоснованный. Условия генезиса не суть условия нормы.

§ 2. О стадном инстинкте как архаическом ядре социализации

Чтобы увидеть это яснее, обратимся к сравнительной зоологии – не для того, чтобы низвести человека к животному, но чтобы выделить в социальном поведении то, что не является специфически человеческим, а принадлежит к общему фонду высших позвоночных.

Исследования стадных животных (от приматов до копытных) показывают: механизмы интеграции в группу, распознавания иерархии, подражания доминантным особям, избегания изгнания – всё это имеет глубочайшую эволюционную историю. Животное, изгнанное из стаи, в естественных условиях обречено на гибель. Поэтому инстинкт, заставляющий его стремиться к одобрению сородичей и избегать неодобрения, имеет витальное значение. Он не требует ни языка, ни рефлексии; он работает автоматически.

Человек унаследовал этот механизм. Но – в отличие от животного – у человека он оказался наложен на развитые корковые структуры, на язык, на способность к символизации. В результате автоматический инстинкт превратился в социальное чувство, которое может быть осознано, но не перестало от этого быть инстинктом. Мы по-прежнему испытываем телесный дискомфорт при неодобрении, по-прежнему ищем одобрения, по-прежнему бессознательно копируем тех, кого считаем выше себя.

Стадный инстинкт – это та почва, на которой социализация возводит свои величественные, но часто лживые постройки.

§ 3. Необходимая и избыточная социализация

Из сказанного вытекает необходимость различения. Назовём необходимой социализацией ту, которая передаёт язык, элементарные нормы совместного существования (запрет убийства, воровства, лжи в пределах, необходимых для коммуникации), а также способы деятельности, без которых индивид не может быть самостоятельным. Эта форма социализации есть условие возможности человеческого существования. Без неё человек – не человек, а лишь биологический организм, лишённый второй природы.

Избыточной социализацией назовём ту, которая:

1. предписывает не только нормы поведения, но и нормы мышления (что можно думать, а что – нет);

2. требует не просто внешнего соответствия, но внутреннего принятия (искренности в следовании);

3. наказывает не только действия, но и намерения, и даже возможности действий, ещё не совершённых;

4. простирается на сферы, не имеющие отношения к безопасности других (вкусы, интересы, форму досуга, способы самовыражения).

Эта избыточная социализация есть тот самый рудимент, который некогда обеспечивал сплочённость малой группы перед лицом внешней опасности. Но когда внешняя опасность исчезает или когда группа разрастается до размеров, где прямое взаимодействие заменяется символическим, этот механизм продолжает работать, превращаясь в террор нормативности – тем более жестокий, чем менее он оправдан реальными обстоятельствами.

§ 4. О внутренней цензуре как интериоризованном рудименте

Самое замечательное и самое зловещее в этом механизме – его интериоризация. Ребёнку не нужно постоянно напоминать о правилах; достаточно нескольких актов наказания или даже просто невербальных сигналов неодобрения, чтобы правило стало внутренним. Возникает то, что в психоанализе называют «Сверх-Я», а в обычной речи – «внутренним надзирателем».

На уровне группы может существовать механизм, поощряющий инновации, полезные для группы в целом. Но на уровне индивида механизм одобрения действует иначе: он требует согласования с уже существующими нормами. А новая мысль в момент своего возникновения не согласована с существующими нормами. На уровне группы инновация всегда девиантна. И механизм социального одобрения, по самой своей природе, направлен против девиации.

Здесь мы наталкиваемся на трагическое противоречие: группа может выживать только благодаря сплочённости и единообразию, но развиваться – только благодаря девиации. Если группа слишком сильно давит на девиацию, она сохраняет себя, но теряет потенциал изменения. Если же она допускает слишком много девиации, она рискует распасться. Эволюция, следовательно, требует оптимального баланса между социализацией и десоциализацией.

Но современные общества, как мы видим, склоняются к гипертрофии социализации. Не потому, что это сознательное решение, а потому, что механизм социального одобрения, будучи инстинктивным, не ведает меры. Он стремится к тотальному контролю, если не встречает сознательного сопротивления. И это стремление к тотальности есть не что иное, как проявление архаического ядра, которое не знает, что условия изменились.