Руслан Гахриманов – Долг свидетеля (страница 2)

***

И вот цель передо мной.

Покрытые шапками снега, они возвышались над долиной – не руины в привычном понимании, а нечто иное. Не остроконечные башни и не груды камня, а плавные, неестественно правильные формы: полусферы, цилиндры и башни, выбитые прямо в скалах. Их линии были слишком правильными, а изгибы – слишком плавными, чтобы быть творением человека, и в них не было ни намёка на украшение или цель, понятную человеческому уму. Казалось, некие великаны слепили их из глины, забыв о наших представлениях об архитектуре. Ворота – зияющая чёрная пасть в белой маске снега – были распахнуты в недобром приветствии.

Даже под снегом угадывалась идеальная гладкость стен. Светило, бледное и холодное, скользило по этим поверхностям, не озаряя их, а лишь подчёркивая мертвенный блеск тёмно-серого камня.

От всей этой картины веяло таким вневременным, абсолютным спокойствием, что становилось страшно. Это не было запустением. Это было ожидание.

Ближайшей точкой цивилизации была внушительных размеров деревня рудокопов Фермсиг, окружённая высоким частоколом из брёвен. Стоя на склоне, я видел, как дым из труб стелется низко, не поднимаясь высоко вверх, будто придавленный невидимой тяжестью.

Когда я прошёл через ворота, ощущение было таким, словно меня погрузили в ледяную воду. На меня не набросились, не закричали. Молчание было хуже. Взгляды высокорослых стражей, закутанных в потрескавшиеся от мороза шкуры, были тяжелы и осязаемы, словно удары тупыми кинжалами в спину. Простые жители и горняки, мелькавшие на улицах, не проявляли любопытства – лишь быстро скользили взглядом и уходили прочь. Воздух здесь был другим: густым, пропитанным дымом и страхом. Древний, пещерный инстинкт шептал: «Беги».

Таверна «Горный Очаг» была единственным местом, откуда доносились приглушённые голоса. Здание, сложенное из тёмных брёвен, казалось, вросло в землю. Заледеневшие окна были мутными, сквозь них лишь угадывался тусклый свет очага. Крепкие бородатые мужчины, чьи лица казались высеченными из того же камня, что и горы вокруг, прервали разговор, когда я вошёл. Все глаза обратились ко мне. Но не разом, а с едва уловимой задержкой, будто некий невидимый сигнал пробежал по комнате, переключая их внимание с собственных дел на меня. И в этой синхронности была такая жуть, что я на мгновение забыл, что хотел сказать. Я подошёл к одному, к другому, к третьему. Мои вопросы о прошедшей осенью экспедиции королевских магов встречали одно и то же: нахмуренный взгляд, короткое ворчание и совет, от которого стыла кровь: «Тебе тут нечего делать, чужеземец. Уезжай, пока можешь». Ни угроз, ни интереса – только холодное отторжение.

Последней моей надеждой был трактирщик. Он стоял за стойкой, протирая кружку тряпкой, и молча наблюдал за мной с самого моего входа. Высокий, коренастый, с руками мясника и лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Но когда я подошёл, его губы растянулись. Но улыбка была такая, от которой по спине побежали мурашки – будто он вспомнил старую, очень скверную шутку.

– Гости редки зимой, – сказал он голосом, похожим на скрип саней по насту. – Особенно такие… любопытные.

Я выложил свою историю, стараясь звучать твёрже, чем чувствовал. Его глаза, цвета мутного льда, не отрывались от моего лица. И к моему удивлению, он заговорил.

Да, он помнил ту группу. Возглавляли её королевские маги, среди которых был и Нексин. Остановились на одну ночь. Интересовались руинами. Трактирщик махнул рукой в сторону окна, за которым чернели силуэты куполов.

– Никто не знает, кто их построил. Не люди. Ушли или вымерли. Но секреты их… опасны. Я так и сказал тем учёным. – Он поставил передо мной кружку воды, не спросив. – Но у них был мандат короля. Кто я такой, чтобы спорить? Посоветовал им старого Теодора. Живёт на отшибе. Раньше служил в королевском архиве, изучал древности. Теперь тут доживает, помогает искать месторождения. Если кто и мог им помочь – так только он.

Надежда, крошечный и хрупкий огонёк, едва вспыхнула во мне. Я спросил, уезжала ли экспедиция дальше.

Трактирщик медленно покачал головой, и в его глазах что-то мелькнуло. Не сочувствие. Скорее… любопытство хищника, наблюдающего, как жертва делает последний шаг.

– Больше я их не видел. Может, пошли к другим поселениям. А может… – Он бросил многозначительный взгляд в сторону руин. – В тех дырах легко заблудиться.

Другие поселения… Да, экспансия королевства Туран катилась по этим горам медленно, но верно. Я видел их: укреплённый форт на перевале, где крепкие люди и коренастые дворфы с закопчёнными от пороха лицами бок о бок держат линию против того, что шевелится в тёмных ущельях. Лагерь старателей в другой долине – шумный, грязный, где удача измерялась не звёздами, а блеском самородка в ладони полурослика или эльфа-авантюриста. И даже небольшой город-крепость Санграль, где под защитой каменных стен уже пытались наладить что-то вроде жизни торговцы всех мастей и кровей. Фермсиг был не единственной язвой на теле этих гор.

Но эта мысль, едва родившись, умерла. Если Нексин ушёл дальше, почему ни слова? Это было не в его правилах.

Правила…

Здесь, в Фермсиге, казалось, действовали иные, неведомые мне законы.

– Наведайся к Теодору, – сказал трактирщик. – Он, возможно, знает, куда они направились. Или… что им следовало искать.

Он дал скупые указания: крайняя хижина у восточной стены, недалеко от кузницы.

Сумерки сгущались быстро, пожирая остатки дня. Над деревней вспыхнули первые звёзды – острые, ледяные иглы в бархате неба. От руин, теперь слившихся в единую чёрную глыбу на фоне гор, веяло холодом, более глубоким, чем зимний мороз.

Давящая тишина деревни, пронзительный холод и этот чёрный, немой взгляд руин на горизонте – всё кричало об опасности. Но я прошёл сотни миль. Отступать было некуда. Только вперёд.

Я закутался в плащ и, ступая по хрустящему снегу, направился к восточной стене, к дому человека по имени Теодор, который, как я наивно надеялся, наконец даст мне ответы.

***

Деревня Фермсиг не была поселением – она была симптомом. Симптомом королевской лихорадки, что прокатилась по Сонным Пикам с началом экспансии. Год назад здесь был лишь ветер да камень. Потом в недрах гор нашли железные жилы и сюда, как стервятники на запах падали, потянулись отбросы со всего света. Отчаянные, жадные, сломленные. Срубили деревья, что веками росли на склоне, и из их ещё пахнущих смолой, не ободранных от коры стволов сколотили частокол и полсотни убогих хижин. Это было не место для жизни, а временный лагерь, прилепившийся к скале, как лишайник, с одной лишь целью – вырыть из её утробы богатство и убраться прочь до того, как горы решат стряхнуть их с себя.

Признаки этого были повсюду. Дорога под ногами была утоптана в грязь, превращённую морозом в бугристый, скользкий каток. Из труб вместо густого, жирного дыма оседлых домов вился жалкий, жидкий пар – уголь в очагах тлел без энтузиазма, экономя скудные запасы. Воздух вместо запаха хлеба и жареной дичи нёс в себе кисловатую смесь промёрзлой древесины, жжёного сланца и вездесущей каменноугольной пыли, которая въедалась даже в снег, окрашивая его в грязно-серый цвет по краям троп.

Но был и ещё один запах. Едва уловимый, перебиваемый всем остальным. Он появился лишь один раз, когда ветер дул со стороны руин: сладковатый, приторный, как запах гниющих яблок, смешанный с чем-то металлическим – медью или старой, холодной кровью. Он висел в воздухе недолго, лишь намёком, заставляя оборачиваться и втягивать нос, пытаясь поймать его снова, но тщетно. Может, это была игра воображения. Но собаки в Фермсиге, как я заметил, совсем не лаяли. Они лишь сидели, свернувшись клубками у дверей, и смотрели в снег пустыми глазами.

В промёрзшем сумраке мелькали фигуры, возвращавшиеся с выработок.

Не только люди. Я видел коренастых дворфов с закопчёнными лицами и бородами чуть не до пояса. Они несли кирки, кувалды и инструменты для замеров и укрепления штолен. Пара закутанных в меха большеногих халфлингов в огромных шапках торопливо перебегала от одной хижины к другой, звонко переругиваясь на своём щёлкающем наречии. А у входа в один из бараков стоял, прислонившись к стене и куря трубку, высокий, худой серокожий эльф в потрёпанном плаще – его острые уши подрагивали от холода, а взгляд был устремлён куда-то поверх частокола, в сторону руин, и в нём читалась не усталость рудокопа, а холодная, отстранённая ярость. Эти расы я знал по частым визитам в Ательвинд и другие города. Но здесь, в этой ледяной дыре, они выглядели не экзотикой, а такой же изношенной, приговорённой частью пейзажа, как и всё остальное.

Это был мир, вывернутый наизнанку. Не дома рождали улицы, а улица-тропинка родила несколько конур по бокам. Не очаги согревали жилища, а жилища кое-как укрывали очаги от свирепого горного ветра. И над всем этим – вечное, подавляющее молчание Сонных Пиков, нарушаемое лишь воем в ущельях, да редкими криками воронья, слетавшегося поклевать отбросы у частокола.

Мой путь вёл мимо большой, тёмной кузни. Её тяжёлая дверь едва держалась на петлях, а из трубы шёл густой дым. Внутри глухо, с разными интервалами ударял молот – звук усталый, без энергии, будто кузнец бил не по раскалённому металлу, а отбивал такт для этого ледяного ада.